Умер Джин Родденберри от сердечной недостаточности 24 октября 1991 года. Ушел из жизни так же, как и прожил ее: не ведая страха и отчаяния. И иллюзорной, по его мнению, надежды на какую-то «вторую попытку». Согласно последней воле покойного, тело его было кремировано, а прах отправлен туда, где создатель «Звездного пути» за последнюю четверть века успел освоиться благодаря недюжинному воображению — к звездам.

Спустя пять с половиной лет после кончины Родденберри с частного космодрома на Канарских островах стартовала ракета Pegasus XL, принадлежавшая компании Celestis Incorporated — первому в истории «бюро космических ритуальных услуг». Ракета доставила на орбиту контейнеры с прахом создателя «Звездного пути», вместе с прахом другой культовой фигуры конца прошлого века — бунтаря и мыслителя Тимоти Лири. И прахом еще 21 человека — всех, кто пожелал обрести последнюю обитель и вечный покой среди звезд.

Любопытно, что задолго до этого, в 1974-м, когда в США началось строительство космических «челноков», первую — тестовую — модель сначала предлагали назвать «Конституцией». Но под давлением миллионов «треккеров», развернувших беспрецедентную кампанию в СМИ, тогдашний президент Джеральд Форд принял решение назвать первый корабль многоразового использования так, как требовали фанаты, — «Энтерпрайз». И хотя в космос он так и не слетал, ограничившись ролью испытательного стенда, все равно, согласитесь, — символично.

Вл. ГАКОВ

Дорогой друг!

Прошу простить меня за слог записок моих, что не столь хорош, как достоин ты и как желалось бы мне, смиренному их составителю. Сам я не предполагал возможным вступить в звание сочинителя. Однако равно не предполагал я также, что окончу дни свои в скорбном доме, в коем ныне пребываю. Единственное касательство мое к литературе случилось еще в отроческие годы, когда был я однажды при высоком покровителе моем Якове Александровиче Брюсе, в те поры московском генерал-губернаторе, приятелем его, Александром Николаевичем Радищевым крепкой затрещиной уму-разуму учен. Однако обязуюсь приложить все старание мое к тому, чтобы история, в сих записках рассказанная, развернулась перед тобою, мой читатель, такой, как произошла со мною двадцатого числа июля месяца года тысяча восемьсот двадцать второго.

С недавнего времени сон мой стал плох, что в лета мои не редкость. Часто по целой ночи просиживал я за пасьянсом, мучимый бессонницею. В ночь на двадцатое июля сего года я вновь спал дурно. Задремав около полуночи, уже через четверть часа я принужден был проснуться. Ибо почудилось мне, что в комнате кто-то присутствует. Открыв глаза, увидел я стоящего у моего изголовья меня самого, странно одетого и без бакенбард. От этого зрелища сразу уверился я, что вижу сон, потому не поддался испугу, сел на кровати, поприветствовал гостя и, извинившись, накинул халат, поскольку даже во сне чувствовал себя неуютно, оставаясь при посетителе в ночном одеянии. Гость мой представился мне посланцем из грядущего, и я из природной осторожности, даже памятуя, что это сон, не счел возможным довериться его словам и стал выспрашивать о событиях, которым буду я современником. Рассказал он совсем немногое и искренно признался, что не имеет сведений, которые могли бы убедить меня. К моему сожалению, от событий, им упомянутых, отделяло меня более двух лет. А потому, размыслив, что все сие есть только сновидение, я оставил сомнения и стал охотно задавать вопросы об устройстве его времени. Он отвечал мне вполне доброжелательно, изредка улыбаясь, отчего казалось мне, что он посмеивается над моим невежеством.

Под утро гость уговорил меня прилечь. Я повиновался и лишь на мгновение прикрыл веки. Однако когда я вновь открыл глаза, то нашел комнату без всякого следа удивительного визита.

Признаюсь, тогда почитал я все случившееся лишь сном. Но Господу угодно было, чтобы этот сон стал началом удивительных событий.

Писано Илией Яковлевым, сыном Александровым.

18 сентября 1822 года,

Обуховская больница».

Константин Петрович отложил бумаги и спустил ноги с верхней полки. Несмотря на август в поезде было холодно, а от прикосновения волглой постели становилось еще и противно. Он принес стакан кипятка, бросил в него пакетик чая, сунул под одеяло в ноги бутылку горячей воды.

Пожалуй, теперь он был даже рад тому, что взял с собой бумаги Коношевского. Рано или поздно ими все равно пришлось бы заняться. А послание неизвестного психа из девятнадцатого века заинтересовало его.

Письмами обуховского больного Коношевский особенно дорожил. Дорожил потому, что ждал часа, когда их можно будет обнародовать. Но не дождался. Ненормальный забавник желал, чтобы его письма были прочитаны не в каком-нибудь абстрактном будущем. Он сам назначил дату, когда для него начиналось это таинственное «грядущее», и собственноручно написал на пакете с письмами: «Не вскрывать и не делать достоянием общества до 2 августа года 2010». Георгий Владимирович Коношевский умер двадцать четвертого июля, и теперь судьбу писем предстояло решить человеку постороннему, человеку равнодушному, одним словом — ему, Константину Березину.

Естественно, Георгий Владимирович в какой-то мере обманул ожидания обуховского сочинителя и конверты вскрыл, не дожидаясь назначенного срока. Слишком велико было искушение. А вот публиковать не решался. Ждал положенного времени. Но время в свой черед обмануло и его ожидания.

Константин Петрович искренне жалел Коношевского. Он знал старика всю свою жизнь, сорок четыре года. Георгий Владимирович был старшим братом его матери и большим другом обоих родителей. Семья ждала, что Костя пойдет по стопам дяди и выберет научную карьеру. Уже в школе Костя начал публиковать какие-то статейки и наивные детские исследования, но потом, к огорчению Коношевского, оставил попытки найти себя в области гуманитарных наук и с головой окунулся в физику. Новую страсть его приняли со спокойствием, как принимали любое начинание сына. Один только Георгий Владимирович не уставал предпринимать все новые попытки сманить Костю в гуманитарии. В чем за долгие годы ничуть не преуспел, однако дружбы молодого физика и старого филолога это не разрушило. У Коношевского не было другой семьи кроме Березиных, а с некоторых пор его единственной семьей остался Костя.

Поэтому не было ничего удивительного, что все свои драгоценности — кипы черновиков, архивов, рукописей — Георгий Владимирович оставил ему.

Березин отхлебнул чаю и еще раз пробежал глазами письмо. Точнее, его ксерокопию. Сами письма хранились в сейфе университетского музея, но именно Березину предстояло решить: останутся они там дальше или обретут нового хозяина. Записки показались Константину Петровичу забавным и занимательным чтением. Последнее время для удовольствия Березин читал немного. И в череде прочитанного мало было интересного, еще меньше забавного. Он решил читать записки обуховского психа не торопясь, наслаждаясь неловким архаическим стилем и причудливым движением больной фантазии. Засыпая, Константин Петрович еще несколько раз прокрутил в памяти письмо, пытаясь представить себе человека, его написавшего. Видимо, под воздействием чего-то, привитого еще в школе, человек этот постоянно представлялся маленьким. Маленький человек этот обязан был носить какую-нибудь диковинную одежду, например, шлафрок. Березин с улыбкой признался себе, что так и не удосужился в своем уже далеко не юном возрасте поинтересоваться, что же это такое. Но его маленький человек непременно должен был предстать перед ним в этом абстрактном шлафроке. Он должен сидеть в жестком больничном кресле и, покусывая кончик пера, писать на узких листах убористым, выработанным за годы отличной службы почерком.