Я сказала: тогда, значит, Бог тоже в нас вплетен? А Гленн ответил: может, и так, но нам от этого не вышло ничего хорошего.

Его объяснение Бога сильно отличалось от объяснения вертоградарей. Он говорил, что выражение «Бог — Дух» бессмысленно, потому что Дух измерить нельзя. И еще он говорил: «Включи свой мясной компьютер», имея в виду: «Включи мозги». Мне эта идея была отвратительна: неприятно было думать, что у меня в голове, внутри — мясо.

Мне все время казалось, что я слышу, как люди ходят по зданию, но я переключалась с камеры на камеру и видела только пустые комнаты. Хорошо еще, что солнечные батареи по-прежнему работали.

Я снова пересчитала еду. Осталось на пять дней, да и то с натяжкой.

Аманда сперва появилась тенью на видеоэкране. Она осторожно, по стеночке вошла в «Яму со змеями»: свет еще горел, так что ей не приходилось шарить ощупью в темноте. Музыка все так же орала и гремела, и Аманда первым делом осмотрелась, чтобы убедиться, что в «Яме» никого нет, а потом прошла за сцену и выключила звук.

Я услышала ее голос.

— Рен?

Тут она пропала с экрана. Чуть погодя микрофон видеокамеры в коридоре уловил ее тихие шаги, а потом я ее и увидела. И она меня тоже. Я так плакала от облегчения, что не могла говорить.

— Привет, — сказала она. — Тут под дверью жмурик. Ужасная гадость. Я сейчас вернусь.

Это был Мордис — его так и не увезли. Потом Аманда рассказала, что завернула его в занавеску из душа, оттащила по коридору и свалила в лифт. Точнее, не его, а то, что от него осталось. Она сказала, что крысы порезвились на славу, и не только в «Чешуйках», но везде сколько-нибудь близко к городам. Прежде чем за него взяться, Аманда надела перчатки от чьего-то биоскафандра — она, конечно, была смелая, но не рисковала по-глупому.

Скоро она опять возникла на моем экране.

— Ну вот. Я уже тут. Перестань реветь.

— Я думала, ты никогда не доберешься, — наконец выговорила я.

— Я тоже так думала, — сказала она. — Ну хорошо. Как открыть дверь?

— Я не знаю кода, — сказала я. И объяснила про Мордиса — что он один знал коды дверей в «липкой зоне».

— Он тебе так и не сказал?

— Он говорил: зачем вам коды? Он менял их каждый день — чтобы их не украли, чтобы сюда не залезли какие-нибудь психи. Он хотел нас защитить.

Я изо всех сил старалась не паниковать. Вот она, Аманда, по ту сторону двери; но что, если она ничего не сможет сделать?

— Ну, может, хоть намекнул?

— Он что-то сказал про мое имя. Прямо перед тем как… когда они… Может, он про это и говорил.

Аманда попробовала.

— Нет. Ладно. Может, это твой день рождения? Скажи мне день и месяц. Год.

Я слышала, как она жмет на кнопки, ругаясь себе под нос. Мне показалось, что прошло очень много времени. Замок щелкнул, дверь распахнулась, и Аманда предстала передо мной.

— Ох, Аманда, — сказала я.

Она была загорелая, оборванная и грязная, но живая. Я протянула к ней руки, но она быстро отступила.

— Код был простой: А равно один и так далее. Действительно оказалось твое имя. Бренда. Только задом наперед. Не трогай меня — на мне могут быть микробы. Я пойду приму душ.

Пока она мылась в ванной «липкой зоны», я подперла дверь стулом, чтобы она не захлопнулась и не заперла нас обеих внутри. За пределами моей комнаты ужасно воняло по сравнению с фильтрованным воздухом, которым я дышала до сих пор. Пахло гнилым мясом, а еще дымом и чем-то химическим, горелым, потому что в городе начались пожары, а тушить было некому. Мне повезло, что «Чешуйки» не сгорели — вместе со мной.

Когда Аманда кончила мыться, я тоже помылась, чтобы стать такой же чистой. Мы надели фирменные зеленые халатики «Чешуек», которые Мордис приберегал для своих любимых сотрудниц. Мы сидели, ели энергетические батончики из мини-холодильника, разогревали в микроволновке крокеты из пухлокур, пили пиво, которое нашли внизу, и рассказывали друг другу, как так получилось, что мы все еще живы.

Тоби просыпается внезапно. Кровь стучит в голове: «та-дыш, та-дыш, та-дыш». Тоби мгновенно ощущает перемену в своем пространстве. Кто-то ворует у нее кислород.

«Дыши, — говорит она себе. — Двигайся так, словно плывешь. Нельзя, чтобы от тебя пахло страхом».

Она приподнимает с тела розовую простыню — как можно медленнее. Садится, осторожно оглядывается. Ничего крупного, во всяком случае в этом закутке: тут просто места нет. И тут она видит. Это всего лишь пчела. Медоносная пчела ползет вдоль подоконника.