Пора. Ключи оставил в щели за дверным косяком, как просила хозяйка. Сходил к бабе Лизе, поболтали с Серафимой. У них до сих пор стоит ёлка, под ней приличных размеров дед мороз. Почему-то бронзовый. Редкостный урод. И раскрашен странно, будто ребёнок гуашью размалёвывал железного истукана. Надо будет подарить им приличного деда мороза. Если вернусь однажды.

Бабка с внучкой сварили мне курицу, насыпали яблок. Чтоб поел в дороге. На прощание все обнялись. Уверен, баба Лиза в окно перекрестила мою спину. Все бы меня так тепло недолюбливали. Зашёл в «Белого Носорога», на удачу. Удача плевать на меня хотела. Времени до поезда полно, пошёл прощаться с писателем, выпросил автограф. У него ничего не меняется. Так же сидит, стучит по клавиатуре. Кажется, он курил здесь и до Большого Взрыва. И останется, когда Энтропия прихлопнет вселенную.

Ему не хватает слушателей, он долго гундосил какую-то теорию, объясняющую все человеческие несчастья. Весь мир, говорит, вовсе не театр, но литература. Бесконечный роман с шестью миллиардами персонажей. А моральные дихотомии, правда-ложь, любовь-ненависть, лишь повод для конфликта. Или вот два полюса: справедливость — беззаконие. Тоже пшик. А сколько страсти!

Религии врут, миром управляет не баланс добра и зла. Бывает, добрые силы бьются сами с собой. Или злые самоуничтожатся, оставив добро в недоумении. Конфликт перетекает в конфликт — вот и весь принцип всемирного сюжета. Отсюда понятно, отчего вселенная не терпит стабильности. Звёзды вспыхивают и пропадают в чёрной дыре, потому что такой финал царапает нервы. А потом взрывают её изнутри, ведь развязка должна быть неожиданной. Постоянства и благополучия нет нигде и никогда. В самых тёплых и комфортных странах то землетрясения, то военные перевороты. Хорошо жить вредно. Покой недостижим. Богу скучно смотреть на нас, умиротворённых. И счастлив тот, кто сам не терпит однообразия.

И да, если хочешь узнать будущее, просто оцени, насколько выгорел конфликт персонажей.

Стало интересней, когда заговорили обо мне. Мой отъезд не согласуется с его картиной мира. Я никуда не уеду. Законы драмы против. Миром управляет великий маятник драматической коллизии. И он-то меня не отпустит.

У нас с Евой всё впереди, говорит Ильчин. Мы друг другу мало крови выпили. Скорей всего, я останусь, получу по башке, переберу вагон гороха, посажу сорок розовых кустов и в финале обрету что-то совершенно дурацкое, вроде хрустальной туфли. А скорее, она растолстеет до восьми пудов и родит семерых. Или сопьётся, а я буду страдать.

Если честно, хотел бы родить с ней семерых. Было бы весело.

Ильчин складно звонит. Его монолог занял час, я и не заметил. Чушь, разумеется. Зато красивая чушь.

Поезд в семь. Я пришёл на вокзал с намерением всё забыть. Этот город мне вреден. Ладно бы, он просто вытряс из меня сбережения. Так ведь ещё и укусил за зад.

Я вставил в телефон питерскую сим-карту и набрал номер доктора Саши. Мой прежний мир обязан был вспомнить меня, вытащить отсюда. Сейчас Саша начнёт шутить в своей любимой манере медика-идиота, и сразу станет легче. Я расскажу про непогоду, как из круглого окна виден был кусок крыши, как хорош бывает засохший сыр после недели секса и что стриптизёрши только делают вид, что пьют. На самом деле, трезвые и хитрые. И ужасно непостоянные. И что устал и хочу домой.

Саша слушал молча. Мне показалось, он уснул там, под мои страдания.

— Послушай, старик, — ответил он без того родного дебилизма, на который я рассчитывал. — Ты не можешь уехать. Я как раз собирался тебя искать. Такое дело. Мы брали у Евы анализы. Помнишь? Тебе нужно её найти. У неё заболевание крови. Редкая инфекция, мононуклеоз, в очень нехорошей форме. Конголезская мутация. Я говорил, с кровью что-то непонятное, вероятность была ничтожной. Думал, пронесёт. Дулю. Найди её и тащи сюда. Ей осталось от силы пара месяцев. Потом лечить будет поздно, только купировать симптомы. А потом — всё, деревянный крест. Этот её, с твоих слов, закидон, той же природы. Болезнь лупит по нервам.

— Саша, у тебя в мозгу засел страшный сериал. Я видел её неделю тому, она прыгала как антилопа. И что значит пара месяцев?

— Я не шучу. Она умирает. Пока ещё ситуация обратима, но к апрелю останется только считать дни.

У перрона стоял мой поезд. Серые в яблоках проводницы мяли снег. Можно войти в вагон, заказать их вонючего чаю. Будет тепло. Высплюсь. Завтра с утра навру Кате, что скучал, глаза проплакал. А вечером торжественно напьюсь с Фридманом. К весне забуду, какие дураки живут за милыми рижскими фасадами. Елизавете Петровне пошлю телеграмму, пусть сами ищут свою невменяемую.

Я подошёл к вагону, потоптался. Посмотрел в глаза проводнице. Для спального вагона бригадир подобрал работницу, похожую не похожую на шпалоукладчицу. У неё были человечьи глаза и улыбалась она обеими губами одновременно.

Но я развернулся и зашагал к выходу в город. В небе зазвучали военные марши. Стало легко и пусто. Отныне я вне закона. Без визы, без жилья, без денег. Если поймают, посадят, потом вышлют и запретят въезд на много лет. Но я должен её найти. Вот и хорошо.

Искал всюду. Ездил в Юрмалу, напугал её родителей. Час трясся в электричке, потом бродил между ледяных дворцов каких-то рыбных магнатов. Думал, замёрзну. Если продать любую из таких дач, можно купить отличную виллу на Лазурном Берегу. Нравится же людям стучать зубами в этой лесотундре. Может быть, летом здесь исключительный парадиз? Не жарко, тихо. Иначе не объяснить любовь аборигенов к непогоде и промёрзшим соснам.

Родители смотрели исподлобья. Маму зовут Мария, папу Карлис. Отец здоровый, неловкий молчун. А мама такая красивая, только по дворцам и разгуливать с её ресницами. Посмотрела на меня пристально, смутила. Королева в расцвете. Если серьёзно целиться на Еву, придётся наворовать где-то деньжищ на подобные хоромы. Надо ж соответствовать. Надрываясь у Ашота и Гамлета и за пятьсот лет не наскребёшь на первый взнос.