Познакомился с тоненькой шатенкой Юлей. Она лежит в пятом корпусе, где богачи и богема. У них там заболел санитар. Я пришёл подменить — и словно в рай попал. Двери нараспашку, бежевые стены, цветы на подоконниках. Никаких тебе решёток. Из процедур — душ Шарко, отдельное меню и горный воздух из баллона. Пансионат Алупка. Вот только лица у гостей погасшие.

Она первая со мной заговорила. Собственно, я не сразу понял, что её речь не в пустоту. Ну, лежит, шепчет чего-то. В третьем корпусе больной однажды тоже шептал, повернувшись к стене. Никому не мешал. Оказалось, он производил резекцию кишечника, сам себе. Вскрылся и отпиливает по кусочку. Спокойный, как Будда. Поле такого выразительного поступка шёпот депрессивных дам вообще не интересен.

А потом я увидел её глаза. Ясный и разумный взгляд. Без параноидальной мути.

— Доктор, — шептала она, обращаясь скорее к белому халату, чем к его содержимому. — Я вам заплачу. Отравите меня.

Я ловко выкрутился.

— Отравить у нас стоит пять латов сорок сантимов. Через кассу в регистратуре. Но советую дождаться весенних скидок. Перед пасхой, всего за три лата, вы сможете получить стакан отличной цикуты. Или кураре. Только, чур, деньги вперёд.

Она не ответила. Подтянула колени к подбородку и закрыла глаза. Ей не хотелось шуток. Ей не хотелось жить.

Её зовут Юля. Если правильно запомнил, у неё реактивная депрессия, с элементами витальной депрессии. Внешней разницы нет. Лежит человек, тошнит его от самого себя. Но Коля сказал, разница большая. Витальная, значит несопоставимая с жизнью. Сил нет совсем, даже дышать. А термин «реактивная» объяснил так: это не «быстрая как самолёт». Это в значении «реакция на…» Человек сделал гадость и мается. К примеру, было у старушки шесть собачек, все любимые. И все сдохли под беспощадным трамваем. И она теперь считает, что могла бы их спасти, если бы отбросила трамвай в сторону. Или, если бы пошла другим путём, там бы её встретил бы не скрежещущий грубый трамвай, а тихий скоростной автобус. Это ж другое дело, куда элегантней.

Чувствует себя виноватой. Ей всё время чего-то хочется и жаль…

Коля в тот день много шутил. Он сдал сессию. И ещё, его пригласили в Германию на семинар санитаров. Две трети времени, небось, займут любимые Колины уроки рукопашного боя без нанесения вреда неразумному агрессору. В интерьерах лечебницы Колин юмор казался отдельным симптомом.

Мне же пришла в голову идея. Я напишу Юле смешное письмо. Выдумаю персонаж с историей, похожей на её. Он будет писать повести, будто бы из Юлиной жизни. Общение, говорят, лечит.

В тот же день я добрался до Юлиного анамнеза. Не скажу как, иначе меня разжалуют из санитаров обратно в музыканты. Если коротко, она разводилась. Немножко загуляла, влюбилась, будучи в браке. Неуравновешенный её супруг сотворил с собой что-то нехорошее. Не знаю, замешан ли тут грохочущий трамвай, но супруг оказался безвозвратно и окончательно испорчен.

Интересно, если б я сиганул с крыши, как собирался по одури, у Евы была бы депрессия?

Через пару дней, высвободив час, пришёл к Юле. На фоне других моих подшефных она казалась ангелом. Симпатичная. Может, будь она похожа на печёное яблоко, я бы не суетился. А тут захотелось раскрыть хрустальный гроб, поцеловать куда-нибудь, и пусть царевна оживёт. Когда красивое болеет, его жальче, чем если оно старое, хромое и покрыто немытой шерстью.

В моём кармане грелось от нетерпения письмо. Сочинял всю ночь, между прочим. История с терапевтической перепиской не выглядела достоверной, я надеялся добавить правдоподобия уверенным тоном.

Я сказал так:

— Добрый день, Юля. Мы решили подключить вас к экспериментальной программе. Что-то вроде групповой терапии. Общение происходит между больными разных клиник. Не напрямую, а по переписке. Пациенты со схожими проблемами делятся опытом преодоления недуга. Выздоравливающие помогают тем, кто только начинает свой путь к душевному равновесию. Раскрывают, так сказать, проблему изнутри. (Сам терпеть не могу канцелярский пафос). Я принёс вам письмо человека, пережившего потерю близких. Некоторое время он находился в тяжёлом состоянии, но сейчас ему лучше. Вот, возьмите.

И протянул конверт. Юля не пошевелилась. Даже не открыла глаза. Но я знал, она слышит меня. Отступать поздно. Я тут в роли врача. Понял, что ответа не будет. Спросил разрешения прочитать вслух. И стал декламировать собственный опус, иногда запинаясь, будто вижу его впервые.

«…Здравствуйте Юля. Меня зовут Алексей. Я пишу вам из Тверской психиатрической клиники. Я бы с радостью писал Вам из Парижа, но обстоятельства вынуждают наслаждаться природой именно в этой губернии. Под обстоятельствами я подразумеваю нашего санитара Борю. Он не пускает меня в Париж. Только в душ, в сортир и в столовую. Может отвести также на электрошок. Душ мне нравится, а электрошок ещё не пробовали. Слава богу. Говорят, после него почерк неразборчивый. Боря не настаивает на электрошоке. Только поэтому я и пишу Вам сейчас эти пронзительные строки. С другой стороны, писать из Парижа может всякий дурак, а из клиники — только настоящие проверенные дураки, со справкой.

У нас начался февраль. Много снега. Наш главврач верит в трудотерапию. Поэтому, всё что выпало, уже порезано на кирпичики и сложено возле кочегарки. Весной в этом месте разольётся море и кочегарка станет дымить из-под воды, как известный пароход „Титаник“.

Вчера привезли одну старушку. О ней рассказывают прекрасное. Она жила в обычной квартире, но её донимали инопланетяне. Пришельцы притворялись соседями, а сами светили сквозь розетку ядовитыми лучами. Не дожидаясь, пока по телу вырастут ложноножки, бабушка сама себе вызвала бригаду.