— Пшёл к чёрту!

Он лежал и скучал.

Что бы такое выдумать?

— Сенька! — улыбнулся ленивой улыбкой Василий Петрович.

Нашёл!

— Сенька, как тебя в полиции дули? А?

Сенька, поджарый жиган, ожил, подскочил, тряхнул головой и осклабился всей мордой:

— Жестоко дули-с, Василий Петрович! Так точно!

— А ну-ка-сь, расскажи!

При этих словах арестант, лежавший неподалёку на нарах, потихоньку встал и пошёл к выходу.

Но сидевший на краю нар «парашечник» вскочил, загородил дорогу:

— Куда?

— Стой, брат, стой! — рассмеялись другие арестанты и подтолкнули его поближе к Василию Петровичу, — послухай!

Это был бывший городовой, сосланный в каторгу за то, что повесил жену.

— За что ж тебя дули? — как будто бы удивлялся Василий Петрович.

— Стало быть, допрашивали! — отвечал весело Сенька. — По случаю ложек!

— В участке, значит?

— Так точно, в участке. Иду, стало быть, по Хитрову рынку, а меня и — цап, забрали и посадили в каталажку. А наутро приходит г. околоточный надзиратель. «Так и так, винись, значит, где серебряны ложки? Твоих рук дело!» — «Дозвольте, — говорю, — ваше высокоблагородиё! Явите такую начальническую милость! Отродясь ложек в глаза не видывал!» — «Не видывал — гыть, — раскурицын ты, курицын сын! Так ты у меня по-другому заговоришь!» Да кэ-экс развернётся, по уху меня — хле-есть!

— Да ну?

— Свету не взвидел! Сейчас сдохнуть!

— Да как же он тебя так?

— Да вот этаким манером-с!

Сенька подскочил к бывшему городовому, развернулся — и звезданул его в ухо, тот на нары треснулся.

— Здорово тебе, Сенька, дали! — покачал головой Василий Петрович.

Бывший городовой вскочил, лицо в крови, — об нары разбился, — заорал, как зверь:

— Чего ж ты, стерьва!?

И кинулся на Сеньку.

Но «жиганы» ловко дали ему подножку, кинулись, насели, скрутили руки назад, подняли и держали.

Сенька стоял весь бледный, со стиснутыми зубами, дрожа. «Человек разгорался». Кровь играла.

«— Держи, — говорит городовым, — его, подлеца, туже». Да кэ-эк развернётся, да кэ-эк в другое ухо резне-ет!

Сенька наотмашь резнул бывшего городового в другое ухо. Тот зашатался и завопил благим матом.

— «Сказывай, — гыть, — подлец, игде ложки?» Да опять как резнет!

Сенька «резал» с расстановкой, чтобы «каждый удар чувствовал», — отчётливо, звонко, со вкусом.

Бывший городовой только стонал, опустив голову.

Сенька приустал.

На лбу выступил пот, утёрся.

— Вижу, надоть роздых дать. Ваше, — кричу, — ваше высокоблагородие! Остановитесь! Остановитесь! — кричу. — Сейчас всю правду истинную про ложки покажу! Не бейте. Остановились г. околоточный надзиратель. «Дыши, — говорит, — тварь!» Полежал на полу, отдышался. Да в ноги. Что я могу сказать игде ложки, ежели я и впрямь ложек не брал? «Ваше высокоблагородие! Будьте такие милостивые! Ужели ж вам бы не сказал, ежели б брал?» — «А, — г. околоточный говорит, — ты, животина, этак? Крути ему руки». Да кэ-эк меня… Свету не взвидел!

Отдохнувший Сенька звезданул бывшего городового так, что у того голова замоталась и ноги подкосились.

— «Так?» гыть. «Этак?» гыть. «Так?» гыть. «Этак?» гыть.

Бывшего городового швырнули на нары. Он был в бесчувственном состоянии.

Долго лежал, как пласт. Словно помер. Только потом начали плечи вздрагивать. Значит, в себя приходить начал и от боли плачет.

— С хородовым ихрали? — спросил меня «стрёмшик», стоявший у двери снаружи, когда я выходил из «номера».

— С городовым играли. И часто играют?

— Известно. Баловники!

Он улыбнулся и пожал плечами.

Я не осуждаю этого приговора:

— На четыре года в каторгу.

Я нахожу его превосходным, я нахожу его великолепным, я нахожу его достойным подражания.

Я люблю, когда мысль выражается общепонятно.

А общепонятнее, определённее, яснее нельзя выразить мысль:

— За издевательство, за мучительство над беззащитным в застенке — каторга.

Побольше бы таких приговоров.

Они понятнее и яснее всяких циркуляров о вежливом обращении полиции с публикой.

Я рукоплещу справедливости.

Но мне жалко людей.

Как жаль бывает озверевших, оскотиневших людей, испорченных старшими.

За что их погубили?

Что думали эти полицейские, когда они били в участке кулаками и ногами, мучили, издевались, ломали рёбра попавшемуся в их руки обывателю?

— Ори, брат, не ори, — всё одно никто не услышит!

И беззащитная жертва ещё больше разжигала их, — ничто так не озверяет палача, как беспомощность его жертвы.

Тут-то и дать себе волю!