Я встречал в Монако москвича, знаменитого когда-то «красавца-мужчину», женившегося на очень богатой купчихе, получившего после её смерти миллионы.

Здоровье, красота и деньги, — у него было всё для веселья.

А он ходил в этом красивейшем уголке земного шара, в толпе разряженных красивых женщин, мимо блещущих роскошью и весельем ресторанов — унылый и мрачный.

— Что с вами?

— Вчера проиграл ещё двести тысяч!

— Послушайте! Да изо всех глупостей, это — самая глупая. У человека тысяча, а ему хочется иметь миллион. Он играет, — это не умно, но понятно. У вас есть уже миллионы! Зачем вам играть?

— Глупо.

— Зачем же вы играете?

— А я знаю? У меня на весь свет знаменитая красавица-испанка. Весёлое интересное общество, с которым я завтракаю, обедаю, ужинаю, катаюсь, кучу. С утра веселье и любви сколько угодно. Но вот подходит вечер, и меня начинает мутить: «Иди! Иди!» Меня охватывает тоска: «Иди! Иди!» Меня захватывает одно желание: «В казино». Тут все доводы рассудка бессильны. Я болен, я не могу рассуждать. Я иду, я играю, я проигрываю. И так каждый вечер. Это как малярия, которая схватывает вас к вечеру, аккуратно каждый день треплет, треплет и проходит… до следующего дня.

— Уезжайте!

— Не могу. Я болен. Я отравлен. Я не могу оторваться от казино!

«Малярия» длилась года два.

На третий я встретил «красавца-мужчину» поседевшим. Он сидел на скамейке на бульваре, с лицом человека, решающего вопрос, что лучше:

«Застрелиться или повеситься?»

— Опять проиграли?

Он улыбнулся:

— Нечего!

— Всё?

— Всё!

— Да зачем?! Зачем?!

— А я знаю?

Тысячи проигравшихся с изумлением думают потом: зачем они играли, зачем?

— Воздух, знать, такой!

Это болезнь, происходящая от заражения микробами, которые носятся в этом благовонном, отравленном воздухе.

В Ялте я знал одну барыню, пожилую, но ещё очень красивую. Умная, прекрасно образованная, остроумная, живая, весёлая, — она была душою нашего маленького общества, которое отдыхало и веселилось. К вечеру она обыкновенно говорила:

— У меня начинается мигрень!

Или:

— Мне нужно написать несколько писем!

И уходила.

Мы улыбались:

— К своему татарину!

Однажды я застал её в слезах, с исцарапанным лицом. Она рыдала страшно, неутешно.

— Что с вами?

— До такой низости, гадости, подлости я ещё никогда не падала. Меня избил Ибрагим.

— Как избил?

— Кулаками, нагайкой! Лошадь так не бьют, как он меня бил. Я должна об этом вам рассказать! Пусть мне будет стыдно перед посторонним человеком! Пусть этот стыд, этот срам, позор будет мне наказанием за то, что я пала так низко, гнусно, подло. Он избил меня за портсигар. Он захотел иметь золотой портсигар с моей надписью. Я заказала и подарила. Но портсигар оказался меньше того, который ему когда-то подарила какая-то московская купчиха. Он бросил портсигар мне в физиономию, — видите исцарапал. Бросился на меня с кулаками, потом снял со стены нагайку….

— И вы?

— Я только молила, чтоб он меня не убивал. Я боялась, что он меня убьёт. Он был так рассержен. Он не помнил себя. Послушайте! Возьмите с меня честное слово, что я больше не пойду к Ибрагиму.

— Да я-то при чём же?..

— Нет! Нет! Возьмите! Честного слова самой себе никогда не сдержишь! А пред посторонним человеком мне будет стыдно. Возьмите!

— Извольте. Дайте мне честное слово, что никогда больше не пойдёте к Ибрагиму!

— Даю вам честное слово, что я никогда больше не пойду к Ибрагиму! Всё кончено. Благодарю вас!

Она произнесла это торжественно, как клятву.

А через два дня она встала из-за стола, не ожидая конца обеда, и сказала:

— Простите, господа. У меня опять начинается мигрень!

А ещё через два дня она снова рыдала. Ибрагим снова избил её нагайкой за то, что она приревновала его к какой-то амазонке.

— А ваше слово? Ваше слово?

— Что же я поделаю, если я не могу держать слова даже перед самой собой?!.. Клянусь вам, нет утра, когда бы я не говорила себе, просыпаясь: «Всё кончено! С сегодняшнего дня»… И даю себе самое честное слово. А к концу обеда я встаю и, проклиная себя, — клянусь что ненавидя себя, — почти против своей воли говорю: «Извините, у меня мигрень». И иду. Я больна. Я отравлена.

Вся Алупка знала двух очень почтенных с виду дам, мать и дочь, которые поднимали такие скандалы, что сбегались все соседи.

— Ты интриганка! Ты отбиваешь у меня Ахмета!

— Не смей так смотреть на моего Османа!

И добро бы, всё это были писаные красавцы.

Это было бы пошло, но понятно.

А то встречаю этой осенью в Ялте маленького, невзрачного, рябого татарина, с золотой номерной бляхой.

— Имеет своих лошадей, работников! — поясняет с завистью другой проводник.