Возвращаясь с кладбища, Леге отсылал свой фаэтон вперед, а сам шел пешком. Ему необходимо было время, чтоб хоть немного успокоить боль, чтобы спрятать ее поглубже внутрь, прежде чем снова приступить к исполнению своих служебных обязанностей, которые сейчас были ему ненавистны. Дорога к его дому лежала через Куру-чешму, но он подсознательно избегал проходить там, словно боялся, что встретит свою бывшую невесту. Он слышал, что ее арестовали, и вначале невольно, подобно матери, испытывал злорадное чувство. Но с той поры он всячески старался не думать о ней, хотя уже и не винил ее больше в смерти дочери.

И в чем, в сущности, мог он ее винить? В том, что она его не любит? Что любит другого? Этого безумца, чьи бессмысленные поджоги создают все более напряженное положение в городе и не исключено, что они станут причиной безмерно тяжких последствий?.. Нет, нет. Страдания заставили его прозреть. Порой он ловил себя на том, что повторяет слова Бальзака, которые прежде считал безнравственными: «Если женщины нас любят, они прощают нам все, даже преступления; но если они нас не любят, они не прощают нам ничего, даже наших добродетелей...» О да! Все ведь обстоит совсем просто: она перестала любить его, полюбила того молодого человека. Но разве можно упрекать кого-то за то, что тот любит? Леге заставлял себя не думать о Неде.

Он обходил стороной Куру-чешму и, миновав Скотный рынок, заходил в итальянское консульство — как раз в то самое время, когда Сесиль обычно брала уроки музыки у синьоры Джузеппины. Друг уже ждал его, и если существует такое выражение сочувствия, которое не причиняет боль, то именно оно читалось в глазах Витторио. В них Леге видел свое страдание. При всем этом разговор их касался всегда совершенно будничных, повседневных тем — их работы, войны, и им обоим казалось, что Сесиль находится тут же, в доме, возможно, наверху, у клавикордов Джузеппины, вот сейчас она протопочет ножками по лестнице и вбежит к ним в комнату...

И в то утро они, как обычно, сидели друг против друга в увешанном портретами и литографиями кабинете Позитано, пили кофе и разговаривали о годах молодости, о своих намерениях и планах и о том, как все изменилось. Маркиз снял со стены один из портретов — тот самый, где он изображен молодым в мундире капитана пожарной команды, — и рассказывал, каким он был тогда. Леге взглянул на часы и нахмурил брови.

— Без десяти одиннадцать. Пора идти, не то меня застанет твой визитер. Ведь Сен-Клер намеревался зайти к тебе в одиннадцать?

Леге не хотел встречаться с ним сегодня, он вообще не хотел встречаться с их друзьями.

— Можешь не торопиться. Он ведь точен, — насмешливо заметил маркиз. — И вообще, знаешь, поднимись-ка к Джузеппине! Мне очень хочется поговорить с тобой относительно наших подданных... У меня здесь сто шестнадцать человек, и некоторые из них с семьями... Я слыхал... впрочем, и ты тоже... Дело-то принимает серьезный оборот, Леандр!

— Да, да. Серьезный, очень серьезный, дружище, — задумчиво проговорил Леге, но продолжить свою мысль не успел — вошел слуга, толстый тосканец Паоло, в потертой ливрее.

— Вас спрашивают, господин маркиз! — по-итальянски сказал он тоном упрека, словно хозяин был виновен в том, что нарушили его покой.

Леге вздрогнул.

— Это Сен-Клер!

— Выражайся точнее, Паоло! Кто спрашивает, англичанин? — проворчал Позитано, водворяя на место свой портрет.

— Нет, не англичанин, господин маркиз.

— Тогда кто же, черт побери? Да скажешь ли ты наконец, кто меня спрашивает?

— Какой-то турецкий офицер, господин маркиз.

— Нет, это не Сен-Клер, — пояснил Позитано гостю. — Какой-то турецкий офицер — я его в два счета выпровожу! Правда, время прихода Сен-Клера приближается... Поднимайся, прошу тебя, наверх! — сказал он, выходя из кабинета.

В салоне — не столь большом и довольно простом по сравнению с салоном французского консульства — перед большим портретом Гарибальди, копией фрагмента известной картины, спиной к двери стоял стройный офицер в сильно поношенной зеленоватой шинели. Что-то в его фигуре показалось знакомым Позитано. И если бы его мундир не был таким вытертым и измятым, он, возможно, принял бы его за капитана Амира.

Энергичным шагом Позитано подошел к нему.

— Что вам угодно, эфенди? — спросил он по-французски, сильно сомневаясь, что турок поймет его.

Офицер обернулся. Лицо его было давно не брито. Один глаз покрывала повязка.

Но это же... Позитано не мог поверить.

— Вы?! — воскликнул он.

Это был Андреа Будинов. Сделав усилие, он заставил себя улыбнуться. Но в глубине его глаз читалась тревога и печаль. Взгляд Андреа остановился на слуге.

— Ступай, занимайся своим делом, Паоло! Ты что, никогда не видел турка? Это мой старый знакомый...

Слуга вышел.

— Вы в таком мундире? Остроумно! — продолжал Позитано.