Воцарилось жуткое молчание. Климент оставил раненого, кинулся к окну. Ксения тоже. И раненый приподнялся на столе... Нина Тимохина с глухим стоном бросилась к носилкам — на них лежал Сергей Кареев. Вся дрожа, она что-то говорила ему сдавленным голосом и с лихорадочной поспешностью расстегивала тонкими пальчиками его пропитанную кровью шинель.

— Аллах!..

Этот крик заполнил собой все.

Никто не проронил ни звука. Все ждали, затаив дыхание. Ждали. Плотные неприятельские цепи волной накатывались все ближе и ближе к русским позициям. Тридцать шагов... Двадцать... Вот сейчас они обрушатся и все сметут, сотрут...

И вдруг — залп! Как подкошенная, свалилась первая вражеская цепь. Сотни, тысячи людей.

— Ур-раа-а!.. — Раздалось там и тут.

— Их гонят! Они бегут! Ура-а-а!

— Слава богу!.. Бейте, колите их... Еще, еще!

Что-то просвистело. Загрохотало. Во дворе. Воздушная волна отбросила их от окон. Климент упал возле Нины. Ксению отшвырнуло в противоположный угол комнаты. Новый взрыв, затем еще подальше... поближе... Что-то пробило стену, треснуло, оглушило их. Вопли, крики. Климент успел только увидеть, как одна стена словно распахнулась и крыша медленно поползла на них. Охваченный ужасом, он чувствовал, что надо искать выход... Где дверь? Но тут что-то ударило его, и он потерял сознание.

Он открыл глаза, но не видел ничего — кругом была темнота. Безумная мысль мелькнула у него в голове: «Я умер! Нет, не умер, раз я способен думать и слышу какие-то голоса... Нет, не прежний рев и не грохот орудий. Я слышу песню. Неподалеку определенно маршируют солдаты. Наши. Значит, мы удержались, дождались, — думал он и припоминал то жуткое ожидание перед решающим залпом. — А теперь, похоже, уже прибыл Гурко и, пока я лежал, они, может быть, уже гонят их к Софии!..»

Эта мысль словно бы пробудила его вторично. Он повернул голову. Вгляделся. Он лежит, видно, под каким-то навесом. На сене. Далеко друг от друга и от него слабо горят два фонаря. Кругом лежат раненые солдаты. Спят, стонут, молчат. Значит, и он ранен, раз он тут. Голова у него болела и кружилась. Он хотел было ощупать, перевязана ли она, но его правая рука упала, как подсеченная. Он ощупал ее левой. Перевязка. Шина. Это работа Григоревича — только он так по-глупому накладывает шины... Но у меня действительно сломана рука, и правая! Он хотел припомнить, как это случилось, но в памяти его только ясно вставала картина, как пополз и обрушился на них потолок; он вздрогнул. А как же остальные! Они живы? Где они? Ксения? Аркадий? Нина?.. Почему-то ему казалось, что он в последнюю секунду как будто видел там Кареева... Климент поднялся — все поплыло перед глазами — от раны над ухом. Только бы не внести инфекцию! «Как же я сам ее перевяжу», — думал он, с трудом двигаясь в полумраке, переступая через раненых, а те, хотя и не видели, кто это, просили его поглядеть их раны и позаботиться о них. «Сейчас, сейчас, братцы», — говорил он и продолжал искать своих.

У второго фонаря стояло несколько человек. Он их не знал, но, похоже, это были врачи. Он спросил у них про Бакулина.

— Он там. Вот там! — И они указали ему на дом в конце темного двора. — Там операционная.

На неосвещенном дворе вповалку лежали раненые. Они лежали на разбросанной прямо на земле соломе, на навозе, на сухих листьях. Разговаривали. Стонали. Смотрели на холодное звездное небо.

Проходя между ними, он слышал, как один голос спрашивал:

— Прокопий, ты жив?

Издалека ему отвечал другой голос:

— Жив пока, брат, жив...

Климент слушал их, и горькое отчаяние сдавливало ему горло. «Какие муки приняли за нас эти люди, какие муки! И если мы их заслужили чем-то, то опять-таки муками, которые мы приняли за века рабства. — Теперь, когда сражение закончилось, душа его будто возродилась снова, смягченная, ко всему восприимчивая, готовая понять каждого, преклониться перед страданием и облегчить его. — Только скорее закончилась бы война! О, те, что будут возвращены к жизни, те, что так страдали, те будут знать, какой должна быть эта жизнь», — говорил себе Климент, проходя мимо сломанных ворот, где светил фонарь.

Несколько кавалеристов спрашивали там кого-то из сестер Красного Креста. Он хотел сказать им: «Красный Крест тут. Которую из сестер вы ищете?» Но тон, каким кавалеристы спрашивали, ему не понравился. Он побрел дальше и наконец добрался до дома. Удивился. Как такой большой дом, и притом не турецкий, остался цел и невредим?

Внизу было две комнаты. И в одной и в другой оперировали, но там не было его друзей. Когда же он, поднявшись наверх, отворил первую дверь, то сразу увидел их. Аркадий, Ксения, Григоревич, Кузьмина стояли у операционного стола, еще кто-то с забинтованной грудью склонился над столом. А на столе лежала Нина.

— Что... что с нею? — вскрикнул Климент, словно не допуская, что с Ниной может что-нибудь случиться.

Все обернулись к нему. Они плакали. Григоревич часто моргал, силясь смахнуть под очками слезы. Бакулин трясся в беззвучном рыдании.

— Мы вернулись к жизни, Климентий. И ты вернулся... А она.

— Она ранена? Вы пытались?..

— Сделали все...

Нина была по грудь прикрыта шинелью. Ее прямые русые волосы были распущены. Губы распрямились и вытянулись. Она еще дышала. Все еще дышала. И выглядела очень спокойной — была исполнена того обманчивого, жуткого спокойствия, которое предшествует концу.

Тот, кто, тяжело опираясь о край стола, склонился над Ниной, был Сергей Кареев. Значит, действительно он видел его тогда! В памяти Климента снова возникла вся сцена: Нина склонилась над ним... Это было там. А тут он склонился над нею...

— Нина, — повторял дрожащим голосом Кареев. — Нина!..

Она не отвечала. Взгляд ее был неподвижен. Она смотрела куда-то в одну точку... Что-то видела... И хотя не было никаких преград, которые бы отделяли ее от окружающего мира, Клименту все же казалось, что она сейчас уже не с ними, да и что с той самой поры, как он узнал ее, она никогда не была с ними. Та, которая продолжала выполнять свой долг сестры милосердия, была сестрой Тимохиной, а настоящая Нина Тимохина угасла еще под Плевеном вместе со своим Павлом.