— Папа, папа!

Грохот выстрелов заглушал ее голос. Он снова обернулся... Этих тоже? Двинулись. Их выталкивают во двор мечети.

— Нет! Нет! — дико закричала она.

Заливавший ее желтый свет стал оранжевым, красным-красным, как свернувшаяся кровь. И все окутал мрак. Она постояла еще немного. В голове ее была зияющая пустота. «Невозможно! Нет, это не мой отец, добрый, всеми уважаемый в городе человек... Нет...» Она отпустила решетку и упала на нары.

Кто-то стучал в дверь. Она не шелохнулась. Чернота, застлавшая ей глаза, медленно разорвалась, растворилась... «Словно распахнулись двери, — подумала она. — Андреа, милый, дорогой! Люблю тебя, люблю тебя». Ей казалось, она поднимается по какой-то лестнице, ступенька за ступенькой, все выше.

Что-то разламывалось. Дверь с треском отворилась. Этот резкий звук вернул ей сознание. Она быстро утерла ладонью слезы и поднялась. Пусть будет конец, только пусть поскорее он наступит.

Вдруг ее охватил совсем другой страх, страх, который все время с той поры, как она очутилась здесь, заставлял ее быть настороже. Какая-то мужская фигура загородила светлый прямоугольник. Не Джани-бей, нет. И не англичанин. Капитан Амир. Зачем он тут? В руках у него какая-то одежда. Не от Маргарет ли он?

Он вглядывается в темноту помещения, местами освещенного коридорными фонарями, местами — отблесками пожарища. Обнаружив ее, он кричит, задыхаясь:

— Неда-ханым! Идемте! Не бойтесь, это я!

Она не шелохнется. Он снова говорит с нею по-французски. Вежливость Сен-Клера была ледяной. Для Джани-бея она была всего-навсего низшим существом, и он смотрел на нее с презрением. Но Амир почти всегда порывался сказать ей что-то человеческое. Несмотря на ненависть и отвращение ко всем к ним, она не могла не быть в душе ему благодарной. Не могла не отделить его от Джани-бея, от Коч-бабы и от остальных турок, которые бросали на нее жадные взгляды, ухмылялись и недвусмысленно выказывали ей свои отвратительные скотские желания. Порой в часы одиночества она даже представляла себе, как Амир поможет ей бежать отсюда... И как потом, поняв ее, он будет тронут ее огромной любовью к Андреа и проявит милосердие...

— Скорее! — говорит Амир, подойдя к ней. — Закутайтесь в это покрывало. Я отведу вас в английскую миссию.

Он ее уведет отсюда. Безумная надежда пронзила все ее существо. Неужто он ее действительно спасет? Она мгновенно унеслась в мир благородства... Кавалер де ла Брийон спасает леди Энн, переодетую пажем... Но нахлынувшая следом отрезвляющая волна охладила ее романтический пыл, повергла ее в страх. Турок говорит, что спасет ее! И перед ее глазами почему-то встала Сесиль. Неду била дрожь. Она колебалась, сознание ее словно раздвоилось. Нет, нет, это все же его упросила Маргарет... «Да, это Маргарет! Ей он не мог отказать», — убеждала она себя. Хотела этому верить. Верила. Она забыла даже о том, что происходит за стенами тюрьмы, на заднем дворе. Она думала только о себе.

— Вас прислал мой брат?

— Ваш брат... Только торопитесь. Вы понимаете? Накиньте покрывало! Вот так...

Вся дрожа, раздираемая доверием и страхом, окончательно теряя волю, она закуталась в покрывало и пошла следом за Амиром. «Боже мой! Что я делаю? Куда иду?» — думала она.

Но тут в дверях словно из-под земли выросла фигура Джани-бея. Амир испуганно отпрянул назад.

Неда не знала их языка и не могла понять, что они орут друг другу, но чувствовала, что речь идет о ней, слышала свое имя, Сен-Клера, разбирала отдельные знакомые слова — мурабе, динислям, гяурка... и брань... и упоминание о гареме. Вдруг откуда-то с лестницы послышался встревоженный голос. Кто-то спрашивал о чем-то. (Это Идрис спрашивал: «Так тебя ждать, бей-эфенди?») Глаза Джани-бея блестели. Он что-то сказал Амиру, сказал очень тихо, примирительно улыбаясь. (Он сказал: «Беги, скажи им, чтоб меня не ждали, пусть вешают всех подряд. Когда вернешься, бери ее, делай с нею что хочешь».) Но Амир решительно замотал головой — нет! Нет? Джани-бей вдруг схватил его и встряхнул, а потом вытолкнул за дверь. («Ты что, отказываешься выполнять приказ? Во время войны? Мой приказ? Да я тебя тут же прикончу!..») Джани-бей вытащил револьвер... Словно в каком-то кошмаре наблюдала она эту сцену, переводила взгляд с одного на другого. Она видела, в каком испуге ушел Амир. Затерялся где-то во мраке коридора и кричал что-то оттуда. («Чтоб ты не смел к ней прикасаться... она моя... моя!») Джани-бей сунул револьвер в кобуру, повернулся к ней. На лице его была презрительная, насмешливая гримаса. «Амир меня не обманывал, — думала она с болью. — Если бы только я поторопилась и пошла за ним на минуту раньше...»

Вдруг глаза ее расширились от ужаса. Она закричала, отпрянула назад, побежала, прижалась спиной к стене... Расставив свои огромные лапищи, Джани-бей угрожающе приближался к ней, освещаемый пляшущими отблесками пожарища.

— Убирайтесь! Оставьте меня! — закричала она, прежде чем его лапы обхватили ее.

Она вырвалась. Он снова накинулся на нее, затиснул в угол, потом сгреб ее, сдавил и понес... Повалился вместе с нею на нары. Обезумев от ужаса, она яростно колотила, кусала его, пока наконец он с силой не ударил ее по лицу, оглушив ее так, что она потеряла сознание.

Пламя пожаров уже подступило к ограде заднего двора Черной мечети. Вблизи свет его был ослепительно ярок, кругом летали искры, от всех предметов на землю ложились плотные черные тени. Деревья, жандармы, взобравшиеся на них, чтобы прикрепить петли, сгрудившиеся узники, онемевшие и оцепеневшие, — все словно скакало, металось в какой-то безумной пляске, то появлялись, то исчезали поблескивающие штыки конвойных.

Радой Задгорский и Слави Будинов стояли рядом и со страхом и изумлением взирали на все происходящее. Ведь в своей подземной темнице они и не подозревали, что творится в городе. И вот сейчас их встретил, едва они вступили во двор, орудийный гул и пожар. Турки бегут. Они видели, что пришел конец османской власти. Но они видели, что пришел и их собственный конец.

Прислушивавшись к орудийным залпам, Слави сказал:

— Совсем уже близко братушки...

Он думал о своих сыновьях: значит, и они тоже близко.

— Завтра будут тут! — сказал Радой.

Оба умолкли. Боролись с мыслью: как же так, неужто они не доживут до этого дня?.. Нет! Нет! Вот и на улице где-то стреляют. Слышатся крики. А не вошли ли русские уже в город?

— Говорил я себе иногда: доживу ли до такого дня, что пройду по чаршии и не стану отвешивать поклоны беям... Не дожил! — со вздохом сказал Слави.