— Ты забыл про Дяко?

Климент поколебался.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Мы пойдем туда оба. 

А Дяко в это время лежал ничком на холодных плитах Черной мечети, превращенной с начала войны в темницу. Как он сюда попал, как дался им в руки, он себя уже не спрашивал и не терзался этим. Только изредка в его сознании вставали короткие отрывки событий прошедшей ночи: мелькали свирепые лица, мешались в одно собачий лай, крики и стрельба, а затем следовал тот страшный, оглушивший его удар по голове и провал в памяти.

Теперь он лежит в этой глухой полуосвещенной келье. Давно ли? День сейчас или ночь? Он жестоко избит, весь в крови, лицо распухло, израненное тело горит. А над ним орут не переставая:

— Говори, кто тебя послал?

— Говори, у кого ты был?

— Назови имена! Имена назови!

Сначала он все надеялся, что как-нибудь вывернется и выйдет отсюда живым. Но потом явился молодой офицер с бритой головой и прочитал записи в его блокноте. С этой минуты все пошло кувырком.

— Московский шпион! — дико взревел офицер.

— Нег, болгарин! — приподнявшись, ответил он.

Больше он ничего не сказал. «Болгарин!» — повторял он как свое единственное утешение и оправдание близкого конца. Повторял с мучительным наслаждением, с вызовом и с горечью. Земля, что сейчас впитывает его кровь, — это его земля, и он принадлежит ей. Пускай он умрет — все смертны. Там, на небе, есть кому его ждать. И ему есть к кому идти. «Только и с вами будет покончено, — думал он со злорадством. — До самой Анатолии вас погонят братушки. Всех вас!.. Милости не ждите! У самих-то у вас была она?»

— Кто дал тебе сведения?

Плеть впилась в голую спину, в глазах потемнело, голова пошла кругом.

— Говори, подлый гяур! Говори!..

«Не скажу. Знаю, что умру. Не скажу. — Дяко сжался в ожидании нового удара, а мысль его ушла назад, к тому страшному, что случилось в прошлом году и что он всегда боялся оживлять в памяти. — И с ними было так же, как со мной, — ужаснулся он. — Детушки мои... Жена моя, святая... Восстание тогда все перевернуло. А потом налетели башибузуки Тымрышлии... А я-то где был? — лихорадочно вспоминал он. Водоворот событий отшвырнул его отряд в другую сторону, а когда ночью он пробрался в село, чтобы разыскать семью, то не поверил глазам. Сотни убитых, насаженных на пики, сожженных, обезглавленных, изрубленных... — Господи, видишь ли ты все это или ты слеп? Как может человек быть кровожадней зверя, ненасытней дьявола? Неужто нет конца твоим мукам, болгарин, неужто нет им конца? Есть! — прорезало вдруг его мозг. — Он близок. Это будет и ваш конец...» Дяко поднял голову и с лютой ненавистью уставился в склонившееся над ним лицо. Нет, оно не молодое... Торчащие усы, торчащая борода, шрам между густых бровей. Злой взгляд близко поставленных глаз. Когда появился этот человек? Что-то смутно мелькнуло в сознании Дяко. Этот шрам...

— Ну, говори!

Голос хлестнул сильней плети. «А у того, что погубил моих, тоже был такой шрам?»

— Тымрышлия! — прохрипел он и, вытянув шею, в дикой ярости потянулся к нему всем телом.

— Кто? — взревел турок. Это был Джани-бей. — Врешь, свинья, что еще за Тымрышлия?

Дяко бессильно повалился на каменный пол. Больше он ничего не слышал, ничего не видел. В сознании его засело одно: шрам... Шрам! Тот ли это турок?.. Только однажды он видел его вблизи, и то когда в него целился. Промахнулся. «Какая встреча! Ох, какая встреча! А я так и не отомщу, я погибну, и от его же руки», — твердил он про себя в бессильной ярости.

«А если я вдруг накинусь на него и задушу? Или вопьюсь зубами ему в глотку? Нет, мне его не задушить, он здоровущий, как бык. Да и бритый убьет меня прежде, чем я это сделаю». Но, лихорадочно оглядев все вокруг, он обнаружил, что молодого бритого офицера нет. У фонаря стоял только горбун с плеткой. А вон и нож, которым горбун колол его. На нем кровь — выхватить этот нож и смешать свою кровь с кровью Тымрышлии!

Дяко стал приподниматься, медленно, незаметно подтянул под живот колени... уперся ими в плиту... Замер в ожидании...

Джани-бей бушевал.

— Оговаривать правоверного, гяур проклятый? Дай ему как следует, Коч-баба, бей!..

Горбун выступил из темноты, захихикал тоненько, злорадно, щелкнул плеткой. Дяко трясся всем телом. «Вот сейчас!.. Сейчас! — гулко стучало у него в висках. — За вас, мои родимые... Вскочу... выдерну нож... В Тырмышлию... а потом... один раз умирают... — Он не спускал глаз с горбуна. — Подходит... замахивается... Сейчас вскочу... нож...»

Он собрал все силы, затаил дыхание — секунда, вторая... Но горбун опустил плеть и попятился в тень. Повернул свою собачью морду к Джани-бею. Тот сам повернулся и смотрел в широко раскрытую дверь, через которую входили трое. Двое гражданских — длинный и короткий, третий — военный. Военный был бритый офицер. Но кто другие? Их лица смутно белели. Высокие цилиндры подсказали ему, что это иностранцы. Зачем они сюда пришли? Этим-то что от него нужно?

Лежа неподвижно, в луже крови, он с пола следил за ними и с отчаянием думал о том, что все пропало. Много еще домов осиротит этот злодей, покуда придет и его черед... И все-таки незаметно для него самого в нем мало-помалу пробуждалась еще неясная надежда. Эти иностранцы, может быть, не дадут Тымрышлии убить его тут же! Может, будут еще допрашивать или отдадут его под суд...

И в самом деле, длинный — это был Сен-Клер — сразу же отошел с Джани-беем под фонарь и стал с ним о чем-то разговаривать. Неверный желтый свет дрожал на его сером цилиндре и на плоской феске турка, отбрасывая резкие тени на их лица, замыкая обоих, таких разных, в одном зловещем круге. Они что-то разглядывали долго и пристально.