Но Слави не услышал, что сказал Андреа дальше, потому, что в эту самую минуту со двора послышался громкий стук. Кто бы это мог быть, испугался Слави и стал прислушиваться к несмолкавшим тревожным звукам. Внизу, в коридоре, приоткрылась дверь, на пол упала полоска света. Послышался голос Женды:

— Стучат! — крикнула она. — Отец! Коста!

— Иду, — опомнившись, крикнул Слави и стал быстро спускаться по лестнице. — Открой побольше дверь-то... Ничего не видать.

— А ты наверху! — удивилась сноха. Она стояла в проеме дверей кухни, и льющийся изнутри свет четко обрисовывал всю ее полную фигуру в свободном широком платье, с двумя толстыми косами, упавшими ей на плечи.

Слави сунул так и незакуренную цигарку в карманчик жилетки, надел шлепанцы, взял у Женды лампу и вышел во двор. Сверху падала ледяная крупа — первый снег в этом году. Слави встал у стены под навесом и крикнул:

— Кто стучит?

— Это я, чорбаджия!

Знакомый голос, только голос турка. Не за Андреа ли? — мелькнуло у него в голове.

— Ты кто такой?

— Сали, возница.

— Что ж ты сразу не сказал, что это ты, Сали-ага! По какому делу в такую пору?

— Амир-бей послал меня за твоим сыном.

Слави чуть не выронил лампу. Вот оно, не обмануло его предчувствие. Не сказать ли, что Андреа не вернулся или что он уехал, а Женду послать предупредить его? Пускай он бежит через заднюю калитку...

— Да поживей! — сказал нетерпеливо из-за стены Сали. — Позови его! Дело спешное, человек заболел, еще помрет!

У Слави словно камень с сердца свалился.

— Тебе доктора? — Он не мог скрыть радости. — Сию минуту позову, ага! Он тут же соберется...

Успокоившийся и обрадованный, что спрашивают не Андреа, а Климента, за которого, он был уверен, нечего бояться, Слави вбежал в дом и быстро поднялся к сыновьям.

Хотя капитан Амир чувствовал приятную истому после проведенных с Маргарет часов, какая-то странная неудовлетворенность томила его всю дорогу до дому. Не то чтобы американка не пришлась ему по вкусу. И не то, чтобы он ожидал от нее какой-то особенной, до тех пор не испытанной страсти. Но когда он сел в фаэтон, когда увидел молоденькую гяурку, у него испортилось настроение. Он давно приметил, что эта гордая девушка его боится, а может быть, и ненавидит, и это задевало его. С тех пор как он с ней познакомился, он всегда отдавал ей предпочтение перед другими. И когда встречал, мысленно видел ее в своем гареме — такой чести он не удостоил бы другую гяурку. И сейчас, сравнивая Неду с Маргарет, он снова отводил ей место рядом со своими женами — Кериман и Эсмой. Горда, правда, недружелюбна. «Может, именно поэтому я так сильно ее и желаю... — думал он, покачиваясь в фаэтоне. — А эта, рыжая, перезрела, она уже не годится для постели. Разве только чтобы побахвалиться перед приятелями: не кто-нибудь, а американка! Неда-ханым — совсем другое дело! Хороша, аллах свидетель! Эти глаза, которые она от меня прячет, рот, словно бутон, шейка, грудь, талия, бедра...» — он замирал от страстного желания, непонятного после только что пережитых любовных утех. Ему пришло вдруг в голову, что он, может быть, лежал на той же самой постели, на которой когда-то лежала Неда. И все перемешалось в его похотливом воображении, пока наконец он не взял себя в руки и не сказал: «Черт побери этого консула. И надо же было ему именно к ней прилипнуть... Да ладно, и другая не так уж плоха! Та по крайней мере сама меня выбрала».

Свою досаду он срывал на вознице, покрикивая, чтобы тот ехал быстрей.

— Темно же, не видишь, что ли? — ответил ему Сали, закутанный в какую-то дерюгу. — Так и перевернуться недолго. Потом жалеть свою красивую шинель будешь, — приговаривал он, посмеиваясь.

— А как на фронте, что слышно, брат? — спросил он немного погодя.

Амира передернуло — он терпеть не мог, когда Сали называл его братом, напоминая, что они в родстве.

— Говорят, что русские уже в Орхание, — продолжал Сали.

— Кто говорит?

— Все говорят! Походи по чаршии... — Он подхлестнул лошадей, которые почему-то стали забирать в сторону.

Тут на перекрестке появились солдаты и послышались собачий лай и визг.

— А ну, пошли прочь! — отогнал Сали собак, — Амир-бей в фаэтоне, дайте дорогу!.. — крикнул он патрульным. — И этим беднягам достается. Ходи всю ночь по улицам. Дождь ли, снег ли, хочешь не хочешь — служба, брат! Да, так мы про чаршию говорили...

— Ну, и что там в твоей чаршии?

— Разве она моя? — лукаво усмехнулся Сали. — Слухи эти, брат, расползлись по всей чаршии, вот в чем дело. Каждый торопится закупить всего побольше... И я бы запасся, да где денег взять? Там теперь такое пошло, что через неделю муки днем с огнем не сыщешь.

— Чего это ты завел разговор про муку?

— Да так, — ответил уклончиво Сали и снова обернулся к своему седоку:

— Ты, Амир, может, теперь и большая шишка, но войны ты не нюхал!

— Ты что плетешь? Я не нюхал! Да я здесь в прошлом году подавлял восстание!

— Разве это война, брат? Я тебе про настоящую говорю войну... Вот как пошли нас при Никополе колошматить...

— Слыхал я про это! — отмахнулся Амир.

Он опять ушел в свои мысли, а Сали продолжал что-то бормотать себе под нос.

За церковью улица была запружена обозами, завязшими в грязи и оставшимися здесь на ночь, и Сали пришлось свернуть в гетто. Они ехали по узким зловонным переулкам, мимо жалких домишек, мимо синагог и развалин старинных караван-сараев. Еще два перекрестка, узкая улочка, в конце которой горел фонарь, и Амир увидел большие ворота отцовского дома.