«Хотя, — подумал Андрей, — нечего было стоять столбом!»

Сам-то он быстро научился оглядываться по сторонам раньше, чем продемонстрирует себя в качестве мишени. «И все-таки ты схлопотал в лоб от рыжего! — напомнил себе Андрей. — По такой же бестолковости схлопотал».

Приглашенный в студию подполковник милиции был исполнен сдержанного достоинства. И ответственности. Можно было подумать, что преступник уже у него в кармане. Однако содержание его речи сводилось к тому, что убийство, очевидно, заказное, а заказные убийства, как правило, остаются нераскрытыми. Веский тон подполковника представлял странный контраст со смыслом его речей. Зато он обратился к населению с просьбой помочь следствию. Такой солидный добрый дядя. Даже в Штатах, с их развитой программой защиты свидетелей, последних не так уж просто найти. И уговорить. У нас же свидетелей «уговаривают» мигом. Без свидетелей. Следующие двадцать минут подполковник и ведущий со вкусом обсуждали особенности «заказного» убийства, наиболее подробно остановившись на ценах. Тут подполковник показал себя настоящим специалистом. Ничего не было сказано и о том, почему милиция двадцать пять минут добиралась до места преступления в самом центре города. Но не это удивило Андрея, а то, как оперативно обнаружились телевизионщики. А у нас ведь они вертолетами не оснащены.

И снова жалобные причитания о невосполнимой потере и трагедии времени. И смакуемые воспоминания о еще десятке подобных убийств. Затем торжественное оповещение о дне траура и о том, что через час известный артист, «близко знавший покойного», и менее известный ученый-социолог проведут часовую пресс-конференцию о гибели выдающегося человека. Так что, уважаемые телезрители, оставьте ваши дела и не отходите далеко от экранов!

Ласковин минут тридцать взирал на этот спектакль, пытаясь выловить хоть что-то конкретное, но узнал лишь, что «не было у нас человека нравственнее и духовнее». И что нет в городе бездомного или голодного, который бы не «приобщился к истинно петербургской культуре», о которой «так радел усопший». Еще назывались фантастические суммы, которые были перечислены в учрежденный Пашеровым фонд «Русский ренессанс». Банк «Народный» — сто миллионов, банк «Нерушимый» — двести миллионов, банк «Звезда» — пятьсот миллионов… Никто из соболезнователей не задался вопросом: почему вдруг господа банкиры так расщедрились?

Игорь Саввич выглядел подавленным. Ласковин даже припрятал бумажку с телефоном пресловутого Михаила. Не дай Бог, батюшка решит пойти с повинной! Но два часа телевизионного лицедейства, как ни странно, сказались на отце Егории благотворно: он разозлился. Как уже было известно Андрею, гнев для отца Егория был лучшим лекарством от депрессии. Наконец, после фразы о «согнутых тяжким бременем утраты» Потмаков выключил телевизор.

Ласковин, впрочем, уже сорок минут игнорировал экран: копался в корейском автоответчике, который вдруг перестал принимать в расчет, дома ли его хозяин.

— Итак, — произнес Андрей, установив, что придется менять весь блок, — что будем делать?

— Ничего! — отрезал Потмаков. — Похерим. Бог им судья!

«Хороший ответ, — подумал Андрей. — Исчерпывающий».

— Я бы пообедал, — сказал он вслух. — Полтретьего уже.

— Пойдем, — согласился Игорь Саввич. Около пяти приехал Смушко. Подмигнул Андрею, показав портрет на полполосы в траурной рамке.

А отцу Егорию сказал:

— Хороший день. Еще шестьдесят тысяч надыбал!

— Что-то ты больно весел? — подозрительно спросил Потмаков.

— Девка плачет — солдат веселится! — усмехнулся Смушко. — Чужая смерть способствует щедрости. Ибо напоминает о бренности жизни нашей!

— Тьфу! — сплюнул отец Егорий.

— Батюшка! На пол! — укорил Смушко. — А ведь прав я! Любой директор похоронной конторы вам подтвердит!

— Чушь несешь! — строгим голосом произнес отец Егорий. — Люди погибли!

— Да, — согласился староста. — Погибли. Так пусть хоть польза будет от их смерти. Неужто один бандит десяти детишек не стоит?

— Не нам мерять! — проворчал Игорь Саввич. Но аргумент был веский.

— Поеду я, — сказал Ласковин. — Меня ждут.

— Завтра-то как? — спросил Степаныч. — Навестишь?

— У тебя же день рожденья! — вспомнил Потмаков. — Тридцать лет! Нет, давай-ка оставайся.

А завтра…

— Не могу, отец Егорий! — улыбнулся Андрей. — Невеста ждет!

Само вырвалось. Еще можно было на шутку обернуть, но… не хотелось.

Потмаков строго посмотрел на своего подопечного:

— Невеста?

— Я все помню, — сказал Андрей. — Завтра приеду. Если что — телефон есть.

— Ладно уж, — проворчал Игорь Саввич. — Обойдемся.

— Наташа, — проговорил Ласковин. — Тебе пошел бы камин.

— Я думаю! — Девушка засмеялась. Волосы у нее на затылке были мягкими, как кроличья шерстка.

— Андрей! Ты меня… м-м-м… беспокоишь! — предупредила полушутя.

Голова ее лежала на коленях Ласковина, узкая ладошка медленно двигалась влево-вправо над огнем свечки.

— Я думаю, ты — реликт! — сказал Андрей. — Мы занесем тебя в Красную книгу и будем охранять!

— Договорились!

Наташа повернула голову: в каждом зрачке по отраженному огненному язычку.

— Ты и будешь меня охранять! — сказала она. — Ты теперь не у дел! А должен с кем-нибудь сражаться. Или за кого-нибудь!

Шутка, слишком похожая на правду.

— Слушай, — произнес Ласковин, — возьми в мае отпуск! Можешь?

— Могу. А зачем?

— Отвезу тебя в сказочный город! В город красных крыш, танцующих кукол и хрустальных замков!

— Давай, — промурлыкала Наташа и потерлась ухом о его руку. — А он где?