Шрифт:
— Кощунствуешь!
— Я?! Я кощунствую?
— Все, — спокойно, поднимая руки, произнес отец Серафим. — Не подобает нам с тобой склочничать, как торговкам на рынке. Грех это.
— Да, — опомнившись, согласился отец Егорий. — Не подобает. Прости, Господи! Прости и ты, брат! А я милостыню творил и творить буду! Может, зачтет мне Бог, когда за тайные дела ответ держать стану!
— Не злые же дела! — возразил отец Серафим. — Для Бога и они!
— Силой на силу — не по-христиански это! — сказал Игорь Саввич. — По-христиански же — милосердием гнев человеческий умерять!
— Милосердие да непротивление для сильного хорошо! — возразил отец Серафим. — У слабого же непротивление трусостью называется! Вот наберем силу, тогда сможем и без насилия веру укреплять! Не я один так думаю. И ты вроде бы со мной согласен был?
— Да не с этим же я согласен! Двойной грех: свой недуг на иного, менее крепкого, перекладывать! Вот что я думаю!
— Думай что хочешь, — сказал отец Серафим. — Только от дела не отступись!
— Не отступлюсь!
«Нет больше любви, если кто душу положи за други своя!» — напомнил себе отец Егорий. А вслух сказал:
— Адрес-то дай ведьмин. Домой поеду. Пятый час уже.
Глава двенадцатая
До Всеволожска ехали больше часа. Минут сорок пять — по городу, в машинной толкотне, в бесконечных объездах и переездах. Когда же выехали на Дорогу жизни, Петя дал волю мотору, и неказистая на вид «Волга», взревев, принялась пожирать километры не хуже «мерседеса». К сожалению, ни шины «Пирелли», ни могучий движок, ни дисковые тормоза не заменят настоящей фирменной подвески. На гладкой (для России), только что заасфальтированной дороге пассажиров мотало, как пьяного в грузовике. К счастью, километров этих до Всеволожска было всего ничего.
Притормозив у перекрестка, Петя развернул карту, показал отцу Егорию:
— Ваша вот эта, средняя девятиэтажка. Подвезти или пешком пройдетесь, как обычно?
— Пешочком, — сказал отец Егорий. — А то эдак и ходить скоро разучимся.
Петя улыбнулся, Ласковин — нет. Он предпочел бы проехать до нужного подъезда, а не брести по обледеневшим колдобинам под холоднющим ветром.
— Я вас там подожду, — сказал Сарычев, указывая вперед. — У забегаловки. А то, может, к дому подъехать? — И подмигнул Андрею.
Ласковин с Петром неплохо сошлись. Настолько неплохо, что Сарычев предложил походить с ним в закрытый для простых смертных тир и, обнаружив, что стреляет Андрей, как старушка пукает, взялся за его обучение. Взамен Ласковин показал Пете парочку простых, но эффективных айкидошных захватов-бросков и починил японскую магнитолу. Оба «телохранителя» отца Егория прониклись друг к другу уважением. Хотя при первой встрече взаимной симпатии не испытали.
— Не надо, — отказался отец Егорий. — Жди, где сказал.
Андрей и его духовный наставник выбрались наружу. Ветер, обрадовавшись, тут же выпалил в них зарядом колючего снега.
Скользя по обледеневшей глине, отец Егорий и Ласковин спустились вниз, к гаражам, обогнули их, преодолели настоящую заградительную полосу из строительного мусора, вставшей дыбом грязи и пересекающихся канав с гладкими, как стекло, склонами. Наконец им удалось «прорваться» на более-менее сносную дорожку. Хрустя замерзшими лужами, Ласковин и Игорь Саввич припустили к трем стоящим одна рядом с другой девятиэтажкам.
— Что мы о ней знаем? — спросил Андрей, отворачивая лицо от режущего ветра. Ветер немедленно впился ему в ухо. Андрей позавидовал отцу Егорию, чья грива была не хуже меховой шапки.
— Мало, — ответил Игорь Саввич. — Мало знаем. Знаем, что ведьма: то ли лечит, то ли калечит; знаем, что не старая. Вот и все. Адрес еще знаем.
— Плохо, что женщина, — заметил Андрей. — Мужика можно и припугнуть, а женщину… неудобно.
— Ведьма — не женщина, — буркнул отец Егорий. И замолчал. Верно, вампира вспомнил.
Андрей подставил ветру другое ухо. В этом городке он никогда не был. Но, с поправкой на погоду, ему здесь нравилось.
«Летом хорошо, — подумал с легкой завистью. — Лес — рукой подать. Озера…» — Он видел их на Петиной карте.
Дошли наконец. На четвертый этаж поднялись пешком. Отец Егорий лифты презирал.
Хозяйка, как заметил Ласковин, некоторое время изучала их через глазок, потом решила впустить.
— Милости прошу, — сказала «ведьма», открывши и отступая в сторону, к большому, на полприхожей, шкафу с зеркалом. У нее было контральто, но не звучное, а тихое, глуховатое, словно связки берегла.