В кафе было полно народу, накурено, шумно и неважно пахло, но Ласковин как-то выпал из окружающего мира.

Кофе был выпит, а они все сидели, глаза в глаза, соприкасаясь кончиками пальцев, немного наклонившись вперед. Иногда Андрей задавал пустячные вопросы вроде: «Наташа, вы боитесь мышей?» — «Андрей, не дразните меня, вы же знаете, что не боюсь!»

Странно, но Ласковин действительно знал. Тогда, чтобы развеселить «даму», он рассказал об уловке западных угонщиков: бросить в окошко остановившейся на перекрестке машины мышь или крысу. Наташа посмеялась из вежливости, и Ласковин обругал себя за тупость.

Несколько минут они молчали. Вокруг сгущался сигаретный дым, хрипела музыка, заглушая голоса и звяканье посуды. «Я не должен! — сказал себе Андрей. — Я не принадлежу себе!»

Тут он вспомнил об Антонине и помрачнел. «Грехи твои — на тебе», — напомнил, возникнув из ниоткуда, отец Егорий.

Андрей поднял глаза: тень его мыслей отразилась на лице Наташи, и глаза ее, казалось, стали еще глубже.

«Господи! — взмолился Андрей. — Не дай мне погубить это чудо!»

— Обед! — громогласно сообщил парень за стойкой. Пока они были в кафе, солнце спряталось. Пошел снег.

— Пойдемте ко мне, — сказала Наташа. — Я живу здесь рядом, на Рылеева.

Однокомнатная квартирка на первом этаже. Забранные решетками три окна, выходящие на плоский пятачок двора.

— Мама живет с отчимом, — сказала Наташа. Комната, обставленная старой мебелью. Кое-что давно пора было бы отдать в руки реставратора. Шведская стенка и комбинированный тренажер диковато смотрелись рядом с высоченным резным буфетом. Впрочем, комната была достаточно просторна, чтобы и новым, и старым вещам не было тесно. В углу, рядом с кроватью, прислоненная к стене, стояла гитара.

— Я сварю кофе, — предложила Наташа. И бесшумно вышла из комнаты.

Андрей, сбросив шлепанцы, прошелся от стены к стене, провел (не задумываясь) ладонью по корешкам книг, повернулся… и почувствовал, как волосы на затылке его встают дыбом. С потемневшего, заключенного в резную массивную раму холста на него смотрела Наташа. В длинном белом старинном платье, подвязанном высоко, под самой грудью, с тонкими голыми руками, простертыми вперед, казалось, — за пределы картины.

Андрей проглотил застрявший в горле ком. Нет, это не Наташа. Фигура другая, и лицо… только похоже.

Андрей прикрыл глаза и почувствовал, что он здесь не один. Что комната эта полна теней, которые пристально наблюдают за чужаком. Пристально, но без враждебности.

— Андрей! — донесся из кухни живой голос, и тени отпрянули. — Кофе!

Кухня тоже была просторная и темноватая. Из крана в жестяную раковину мерно капала вода. Зато кофе, сваренный на жаровне с песком, был выше всех похвал.

— Хотел бы увидеть, как вы танцуете, Наташа, — сказал Андрей.

— Не сегодня, — ответила девушка. И без тени кокетства: — Я устала. И магнитофон у меня сломался.

— Могу починить, — тут же предложил Андрей, обрадованный возможностью хоть что-то сделать для нее.

— Как-нибудь потом, ладно? — Наташа улыбнулась. — Хотите, я вам спою?

— Ну конечно!

Они вернулись в комнату. Наташа зажгла свечу, и Ласковин снова вспомнил Антонину. Но с легкостью изгнал воспоминание. Наташа достала из огромного, как корабль, шкафа узкогорлую индийскую вазу и принесла из ванной подаренную Ласковиным белую розу. Налила воды из кувшина и поставила вазу с цветком на подоконник.

— Это мои собственные песни, Андрей, — сказала Наташа. — Так что будьте снисходительны!

Она забралась с ногами на кровать, положила на колено гитару. Ласковин устроился напротив, в кресле с деревянными подлокотниками в виде львиных голов. Сухое дерево было шершавым от множества мелких трещинок.

Голос у Наташи оказался несильный. Скорее, она даже не пела, а проговаривала нараспев под слабый струнный перезвон. И слова у ее песен были непростые, сцепляющиеся звуком одно за другое. Ласковин то и дело терял смысл, а когда находил, пробирал озноб, казалось, это о нем самом. Но таком, какого он еще не знал.