– Ты что делаешь! – Курбатов остановил ее, подняв колючий подол и принуждая девушку снять обновку.– Ты же вся исколешься и грудь до крови сотрешь, сумасшедшая. Нельзя на голое тело такие вещи надевать!

Наталья ящеркой выскользнула из свитера и прижалась к нему упругой грудью:

– Будьте добры, товарищ, повторите, пожалуйста, про тело...– Она жарко дышала, изображая призывную страстность.

– Какое те... А... Голое, обнаженное, прекрасное...– Сухие курбатовские руки осторожно поглаживали ее обнаженную спину.

– Самое-самое?

– Самое, самое и самое распрекрасное тело...

– Знаешь, Егор, как жалко, что нельзя вот так всю жизнь сидеть на борту собственной яхты и просто смотреть на закат.

– Почему нельзя? – Курбатов глубоко затянулся сигаретой. Вид у него был благостный и умиротворенный.

– Потому что вам, Егор Афанасьевич, нужно ходить на работу, мне – на тренировки. И даже при этом условии трудно поверить, что когда-нибудь удастся заработать достаточное количество денег для покупки яхты...

– Интересные рассуждения.

– Какие есть.

– А как же любимый муж и долгожданное дитя?

Наталья изменилась в лице.

– Обязательно надо все испортить? Я сама прекрасно знаю, что и как в моей жизни! Тебе совсем необязательно постоянно напоминать мне про мою никчемность как спортсменки и любовницы. Не нравится – заведи другую!

– Заводят собак,– меланхолично заметил мужчина.

Наташа делано и громко рассмеялась:

– Вот и заведи себе собаку, она всякую дрянь, сказанную тобой, будет выслушивать безответно!

Резко поднявшись с шезлонга, девушка исчезла в каюте.

Курбатов докурил сигарету, старательно затушил ее в пепельнице.

– Отвези меня домой! – Гневная Наталья, сменившая свитер на блузку, с приведенным в порядок лицом – ни малейших следов их бурной близости, ни малейших следов недавней мечтательности, стояла перед ним на палубе с сумочкой на плече. Якобы спокойная и притворно равнодушная.

– Никуда я тебя не повезу...

– Нет повезешь! Меня ждут муж и ребенок, что я им скажу?

– Что хочешь... В конце концов, соврешь чего-нибудь про экстренные сборы в связи с поездкой в Англию...

– С какой это стати? И почему ты за меня решаешь?

– Потому что! А сейчас садись и слушай!

Этот властный голос Наталья слышала не впервые, но сейчас было в нем что-то необычное, интригующее. Она обостренным от недавнего возбуждения женским чутьем поняла – Егор хочет серьезно поговорить с ней. Настал момент, которого еще ни разу за все время их связи она не знала,– партнер готов открыть ей свои сокровенные мысли. Извечное женское любопытство вступило в минутный конфликт с благоразумием и победило. Девушка покорно присела к столу...

* * *

Гертруда Яковлевна первой из Иволгиных узнала о том, что невестка, став в Эдинбурге чемпионкой, попросила у властей Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии политического убежища.

Она спешила по институтскому коридору на обычную недельную планерку. Тяжелая папка с результатами исследований раздражала своими исполинскими габаритами, и нести ее было чертовски неудобно, но нужно. Бесконечные переходы и разнокалиберные лестницы только усиливали раздражение Гертруды Яковлевны, изначальная основа которого находилась дома, в бессонной ночи, заполненной плачущей в полный голос внучкой. Последние дни ребенок был возбужден и капризен – сын с ног сбился, разрываясь между хозяйством и манежиком с постоянно хнычущей дочерью, и Гертруда Яковлевна с трудом подавляла порывы нарушить заведенный порядок и прийти отпрыску на помощь. В глубине ее души материнское сочувствие боролось с дисциплинарной строгостью общежитийных неписаных законов. Эта, по большому счету, никому, кроме нее, не нужная борьба отнимала массу времени и сил, мешала сосредоточиться на рабочих моментах. Всегда собранная и конструктивная, Иволгина-руководительница стала походить на расхожий образ рассеянного жреца науки, аналогичный какому-нибудь там Паганелю.

– Гертруда Яковлевна!

Женщина обернулась на обращение и была изрядно удивлена. Начальник первого, или режимного, институтского отдела Бестюков, лысый коротышка с ледяными голубыми глазами без ресниц, колобком катился по ковровой дорожке навстречу ей.

– Александр Палыч, я спешу! – Гертруда Яковлевна была уверена: речь пойдет, как всегда, о процедурных нелепицах. Кто-то не вовремя сдал ключи, не успел правильно оформить прием или сдачу драгметаллов и тому подобное.

– Ничего страшного, уважаемая Гертруда Яковлевна. Я думаю, что коллеги извинят ваше отсутствие,– «государево око» тяжело, с присвистом, дышало.– Хотел перехватить вас в отделе, но не успел. А по телефону вроде бы неудобно. Пройдемте ко мне в кабинет.– Пухлая рука в склеротических прожилках цепко подхватила женщину за локоть.

Гертруда Яковлевна собралась было бросить гневное: «Что это вы себе позволяете?!» – но осеклась. Слишком конкретно прозвучали слова режимника: «ваше отсутствие». Значит, это не процедурный вопрос. Нехорошее предчувствие спазмом сдавило грудь, стало трудно дышать и, как всегда случалось с ней в моменты больших волнений, ноги предательски отказывались служить хозяйке. В висках зашумело, а голос Бестюкова чудесным образом отделился от хозяина и автономно бубнил где-то под высоким потолком...