Он выплыл из сна в светлеющее пространство хорошо протопленной комнаты, ощущая под толстым ватным одеялом теплую тяжесть девочки на своей груди, провел руками по ее спине и с удовольствием коснулся щекой гладко выбритой кожи ее головы, наслаждаясь ее дыханием на своей шее – уже много лет ему не было так хорошо. Но зов тела, пробудивший его ото сна, требовал удовлетворения, он осторожно освободился и выполз из-под одеяла.

Помочившись, он расположился, было, воздев ноги на кухонный стол, чтобы в свете наступающего утра сориентировать свое утлое тело, вновь уносимое потоком жизни, как вдруг услышал из спальни, где оставил девочку, собачье поскуливание и тявканье. Очень удивленный, он вошел в комнату и обнаружил, что звуки доносятся из-под одеяла. Когда он присел на корточки перед кроватью, девочка перестала повизгивать и открыла глаза.

На ней была большая, не по размеру, замшевая куртка не меху, плотно обтягивающие джинсы и черная бандана с черепами, у ног ее, обутых в войлочные сапоги, стояла дорожная сумка. Водители пролетающих по трассе машин косились на нее, кто с ухмылкой, кто – без, выглядела она странно даже для малолетней «плечевой», а ее лицо могло соблазнить только очень специфического любителя.

Ее наставник, притаившийся за придорожным кустом, уже потерял всякую надежду, когда рядом с голосующей притормозил темно-зеленый «БМВ».

Было договорено, что она не станет садиться в машину, если водитель не один. Если один – то выстрелит ему в печень, не вынимая из сумки двуствольного обреза.

Девчонка скрылась в салоне с тонированными стеклами, почти сразу он услышал глухой выстрел и бросился к машине. И почти сразу рядом с «БМВ» затормозила черная «Ауди», едва не ткнувшись носом в задний бампер.

Он в панике оглянулся – из «Ауди» выскочили двое. И тут же, без звука, рухнули на асфальт.

Он рванул на себя дверцу «БМВ» - водитель скорчился, упав головой на руль. Он выхватил у девчонку сумку с обрезом и на мгновение замер, сунув в нее руку. Мимо с шумом пронеслась какая-то машина, и все стихло, двое неподвижно лежали возле «Ауди», из салона «БМВ» несло пороховым дымом.

Он бросил ремень сумки через плечо, кинулся к водителю «Ауди» и затолкал его в кабину, затем проделал то же самое с его напарником – оба не проявили никаких признаков жизни.

Передняя дверца «БМВ» была распахнута, девочка спокойно сидела на сиденье спиной к застреленному водителю. Мимо пронеслась еще одна машина.

Он влез в салон «Ауди» и наспех обыскал неподвижные тела, на одном из них, кроме бумажника, оказался еще и пистолет.

Уже спокойней он вернулся к «БМВ» и сел за руль, сбросив мертвого владельца на пол, под ноги своей маленькой подружке.

Сыр источал пахучую слезу и эротично, сочные раздвинув ломти, розовела ветчина, коньяк лениво колыхался – черный, как настоящий грех и с золотой искрой – как проблеск рая. Горели свечи подлинного воска, церковной чистоты и аромата старой, византийской веры – меж яств и на столе из серых досок, возможно, служивших одром прежним поколениям.

Он со вздохом откинулся на ветхом стуле с голландской сигарой в руке – ни что не желанно так сильнее и не пересыщает так быстро, как деликатесы. И секс.

Разбой дал денег, намного больше, чем предполагалось – дуракам иногда везет. Но дураку остался непонятен смысл события. Не имело значения, какой грех послужил причиной гибели мецената из «БМВ» - развратность или милосердие – он скончался и был похоронен в чистом поле, по мусульманскому обычаю – без гроба и надгробия, с честью и со здоровенным куском свинца, разодравшим его печень. Но от чего умерли двое из «Ауди», которые, наверняка, были «сопровождающими лицами»? Безрезультатно понапрягавшись в поисках ответа, дурак почел за благо оставить зеленый виноград придорожному воронью и заняться своим куском сыра. Кусок сыра состоял из трех кусков «зелеными», хорошего австрийского пистолета и хорошей германской машины, нашедшей приют в дровяном сарае на дворе его драной восточнославянской усадьбы, торчавшей гнилым хутором на краю вымершего поселка посреди полувымершей после развала страны местности. Здесь была шахта когда-то, шахта сдохла, хвост облез – кто не вымер, тот и съест. Его ничуть не заботили свидетели – Бог свидетель, да еще зайцы и лисы могли быть свидетелями в этой мерзости запустения, где все свидетельствовало против сына человеческого и откуда ему пришлось добираться семнадцать километров до укрепленной как форт придорожной харчевни, чтобы купить пожрать и выпить. Здесь не было пахотных и лесных угодий, не было воды, рабсила давно разбежалась, и только маньяку-токсикоману пришло бы в голову использовать эту загаженную промышленными отходами землю под строительство жилья – сюда не совали носа ни Бог, ни тоталитарные секты, которые называли себя властью в этом дрянном углу Европы, полагавшим себя ее центром.

Он выпустил ароматный, но вялый и импотентный, как все европейское, дым голландской сигары – в сторону далекой теперь уже Кубы и посмотрел на соучастницу. Соучастница блестела лаковым черепом, блестела черными, звериными глазами, блестела белыми, звериными зубами, она сыто рыгала, в руке ее, сияя зеленью в бокале, подрагивал «шартрез» - наверняка, поддельный, но красивый. Она сама сейчас была красива и выпукла в свете свечей и на фоне грязных стен – как будто сошла с полотна Иеронима Босха – со своей кривой ухмылкой и собачьим носом. Он ухмыльнулся ей в ответ – в ответ ей ухмыльнуться было уместно всегда - и заздравно поднял свой бокал – «Метакса» в нем, как и его заздравие, были неподдельными. В этот момент он испытал чувство ирреальности происходящего. Ему вдруг показалось, что в поднятом бокале, как в волшебном шаре, мелькнули снежинки, и лицо девочки обратно преломилось в нем, став лицом ангела. Он смигнул, чувствуя головокружение, но водоворот снежинок затягивал его, вдруг девочка взвизгнула – и все стало на свои места. Он вытер выступивший на лбу холодный пот и залпом выпил коньяк. Сразу потеплело.

Сразу приблизились огни свечей и отдалились грязные стены и грязный, холодный мир за стенами. О, коньяк! Да святиться имя твое, да придет царствие твое, да сгорит в твоем золотом огне вся грязь и суета этого мира! Да будет проклята тщета богов, да обратиться в прах импотентность религий, перед Новым Заветом органической химии, ибо нет бога, кроме священной молекулы, изменяющей сознание, преосущественной в ковчеге перегонного куба!

Он загасил парфюмерно пахнущую сигару и закурил папиросу, изготовленную местными умельцами из табака, произрастающего на этих гиблых землях. Он сам был порождение этих гиблых земель, его организм привык ко всему дрянному, как организм крысы, выросшей на мусорнике, и только дух, взыскующий чистоты, предпочитал алкоголь из тех краев, куда Вакх принес цивилизацию и чистую религию – из Греции. Он усмехнулся, выпустив серо-зеленый дым – лицо его подружки очень напоминало лица подружек Вакха, какими они сохранились на древних барельефах – с ухмылками и подпорченными носами.