Он был не единственным насельником здешних гиблых мест – здесь жили и другие крысы. Как крысы они ненавидели все, что вне их мусорника, никому из них в голову бы не пришло доносить властям о его маленьких шалостях на дороге. Как крысы – они видели все, хотя он никого не видел, когда вел машину к своей хибаре. И как крысы, они жрали любой кусок из любых рук, ненавидя и эти руки и других крыс.

Жадность и голод были очевидной причиной того, что его вычислили вообще, а то, что покойный меценат оказался важной шишкой, было неочевидной причиной того, что вычислили так быстро и так оперативно.

Девчонка почувствовала что-то за несколько мгновений до того, как они ворвались в дом – она напряглась, она потянула носом – но было уже поздно.

Они вышибли дверь, и комната мгновенно наполнилась общим воплем людей в дорогих костюмах и с дорогим оружием в руках. Его сшибли вместе со стулом на пол, он ощутил вспышку боли и ярости – затем послышался стук падающих тел, и все стихло.

Постанывая, он поднялся на ноги. На грязном полу, среди разбросанных ломтей ветчины и коротких автоматов, лежало семь неподвижных тел. Мгновение он постоял, потом быстро поднял автомат и направил его на дверь. Но никто больше не появился. Девчонка зашевелилась и встала из угла. Она была единственной, кто пошевелился. Он прошелся между телами, осторожно тыкая в них ботинком, а потом – переворачивая на спину. Все они выглядели мертвыми и были мертвыми – но без всяких видимых повреждений. Он потянул носом и тут же понял бессмысленность этого – если бы в воздухе был газ, то некому было бы принюхиваться. Он показал девочке рукой – сиди, мол, тихо. А сам осторожно вышел из дома во двор с автоматом в руках. Нигде не было ни движения, ни света, ни звука. Он вышел со двора и, крадучись в темноте, прошел по обочине дороги метров двести, пока не увидел два больших черных джипа – как две глыбы марка. Огрызок луны выглянул из-за туч. От одной из машин в его сторону двинулась темная фигура. Не задумываясь, он дал короткую очередь. Человек ударился спиной об автомобиль и сполз на дорогу. Выждав несколько секунд, он осмотрел обе машины, там было пусто.

Когда мощный, трофейный «БМВ» уносил их прочь из гиблого места – в еще более гиблые места – за их спинами полыхал хутор, набитый трупами, корчащимися в огне, и падальщики, привлеченные вонью паленого мяса, уже подбирались со всех сторон к джипам, брошенным на дороге.

Нет машины, лучше машины, изготовленной в зеленной Баварии умелыми немецкими руками, умеющими делать лучшие в мире «Газенвагены», «народные вагоны» и жирные от вложенного в них труда и денег элитные седаны. Здесь все отзывалось на малейшее прикосновение пальцев – рук или ног – сенсорно, как тело женщины. Бесшумно и почти мгновенно набиралась с места скорость, мягко вдавливая тела в подушки сидений и мягко, от единого прикосновения пальцев, подобно послушной женщине, падали на спинку сиденья, предлагая место и негу телу. В таком салоне можно было кричать от боли или от оргазма – никто не услышит. В таком салоне можно было заблевать салон – и все равно будет пахнуть дорогими сигарами и деньгами. Такая машина может выглядеть, как шлюха – но шлюха, которой целуют и лижут ее лаковую задницу и которая, даже в старости, остается роскошной. Кто, кроме немцев, мог придумать такой цвет, оливково-зеленый – даже на ощупь и на вкус? Никогда банзай-японцы, со всем своим дзэн-буддизмом или американцы – пусть даже оттянут средства от постройки пары-тройки авианосцев – не сумеют создать такую машину. Такую машину можно пристрелить в порыве страсти, как неверную любовницу – но ее невозможно было просто бросить, и сжечь ее было преступлением – все равно, что брызнуть кислотой в лицо Моне-Лизе.

Лицо девочки дрогнуло от луча солнца, проникшего в салон, и она открыла глаза. Он смотрел на нее уже минут пятнадцать – помимо изуродованного носа, рта и левой глазницы, было чем полюбоваться – его попутчица обладала совершенной формы черепом – основой красоты и высоким лбом, ее ушная раковина была безукоризненной. Но вот она зевнула, непринужденно, как собака – и сморщился собачий нос, и обнажились кривые, плотно посаженные зубы с собачьим прикусом.

Она потянулась, выскочила из машины и тут же присела, спустив штаны и не захлопнув дверцу, запотевшие изнутри стекла мгновенно подернулись капельками влаги.

Ее попутчик уже успел отдать утреннюю день природе и ждал только пробуждения напарницы, чтобы заняться удовлетворение давно уже пробудившегося голода. Он достал из багажника дорожный холодильник, подаренный меценатом, разложил на сиденьях снедь и открутил крышку персонального термоса, заряженного загодя, персонально заваренным чаем.

Машина стояла в заснеженном поле за лесополосой, отделяющей его от шоссе. Они ехали полночи, прежде чем расположиться бивуаком, заехали черт знает, куда и находились черт знает где. Но какая была, к черту, разница? Отчаливая, они имели полный бак, и он нацедил пару канистр из джипов прежде, чем отчалить, багажник был забит провизией, а деньги из бумажников усопших оттопыривали его карманы, машина работала лучше, чем швейцарский «Роллекс» и британский «Роллс-ройс» вместе взятые – она работала, как германский «БМВ» - о чем было беспокоиться, имея всю грязь мира у своих ног? Он и не беспокоился. Его только разбирало любопытство – что же осталось у него за спиной и что будет за следующим поворотом? И его радовало это любопытство, поскольку оно свидетельствовало о том, что он – живой. А быть живым было воистину хорошо!

После завтрака он разложил на коленях трофейную карту и попытался сориентироваться на местности, припоминая дорожные указатели, которые фары выхватывали ночью. Девочка заглядывала ему через плечо, а потом ткнула пальцем в точку на карте, которая находилась километрах в двухстах от их предполагаемого нынешнего местоположения и не более чем в пятнадцати от канувшего в огонь хутора. Он непонимающе уставился на нее. Она ухмыльнулась и пожала плечами – возможно, она вообще не умела читать, не только карту, но и буквы. А, какая, собственно, разница? Он тоже ухмыльнулся и пожал плечами, - Поехали!

Он с наслаждением гнал машину по чистому шоссе, чувствуя, что она, как бы, приседает от скорости, и девчонка, похоже, наслаждалась вместе с ним. Он не боялся, что слетит с дороги, зная, что этого не случится, он не стал бы притормаживать, кто бы ни появился на дороге – пусть уступят, под рукой его был пистолет – он заранее решил, что пристрелит каждого, кто попытается его остановить.

Солнце утра восходило впереди – красное, как кровь, и дорога исчезала в его сиянии.

Морозным мартом Герта принесла девятерых щенят, и все они пришли в этот мир на удивление крепкими, но зима не собиралась кончаться, а жрать было нечего и древний, жестокий инстинкт приказал ей сожрать шестерых из них, вместе с последом, чтобы могли выжить остальные. Но наступила оттепель, оттаяли мусорные кучи, обнажая свои восхитительно пахнущие развалы, заполненные за зиму встрепанными тушками ворон, прилетавших сюда издыхать и жизнь, предназначенная для девятерых, начала распирать тело Герты, причиняя боль и истекая из ее сосцов желтым, густым молоком, которое, взахлеб и срыгивая, не успевали отсасывать трое, отобранные судьбой.