Только князь Гинтулт после окончания дневных работ один, ночью, обвязавшись веревкой, спускался часто в подземные ходы могильника. Он испытывал особое наслаждение, касаясь руками и окидывая взглядом мертвый прах минувших времен. Вступая во мрак подземелья и подвигаясь вперед в мерцающем кругу света, в робкой полоске, падавшей от фонаря, он предавался иллюзиям, будто озирает таинственные пути смерти и исследует деяния ушедших поколений… Он находил наслаждение в этих иллюзиях. В глубине подземелий он сам себе становился непонятен, сам себе представлялся получеловеком, полудухом и, казалось, сходил с ума. Днем, занятый напряженным трудом, князь с живым интересом слушал, что говорят об этих пещерах рабочие, что рассказывают они о подземных галереях, какие легенды ходят о могильнике в темном народе, засоряющем их по своей косности все новыми и новыми наслоениями, подобными сорным травам и дерну, которыми покрыт сам могильник. Мало-помалу князь уверовал в то, что над костелом святого Иакова люди в темные ночи видели истинный свет. Князь добродушно, радостно и искренне улыбался, слушая рассказ о том, как шведский полковник без оглядки бежал из монастыря, увидев в полночь яркое сияние, струившееся из окон, и услышав неземное пение сорока шести доминиканцев во главе с Садоком, замученных за пять столетий до этого. Он говорил себе тогда, что нет на этой земле ничего более правдивого, чем приговор чудесной легенды… Какой проникновенной, какой близкой народу показалась ему повесть о древней песне, о вечном ночном бдении в этой святыне, где при жизни молились мученики!.. Замшелые стены доминиканского костела озарились для князя светом благодати, нематериальным сиянием, которым окружена бывает доблесть, соблюденная присяга и гробница мученика. В это время как бы неразрывные нити соединили его душу с этой отвесной стеной, поднимавшейся на вершине холма, с куполом часовенки, кельи Иоанна Одровонжа.

Рафал не раз заставал князя, сидящим в окопе на жерди в том месте, где в тринадцатом веке находились виноградники доминиканцев, и созерцающим чудный северный портал, красивые полукруглые своды окон, завитки на фронтоне. Для него не оставалось тайной и то, что князь особенно старался уберечь этот монастырь и от снарядов неприятеля и от возможной бомбардировки со стороны города. Здесь, на холмах, были сооружены самые высокие земляные насыпи и самые высокие валы защищенных кошами окопов. Все земляные работы не прерывались даже во время налетов неприятеля и велись даже под таким артиллерийским огнем, как двадцать седьмого мая, когда канонада продолжалась весь день, или в ночь с четвертого на пятое июня, когда она длилась семь часов, или шестого июня после полудня, когда неприятель вел обстрел в течение трех часов.

Вернувшись из-за Вислы, Рафал реже видел князя. Все время он находился при генерале. Двенадцатого июня с купола кафедрального собора он наблюдал ход боя на Домбровье, во Вжавах и под Гожицами, просиживал у хорошо знакомых ему слуховых окон на крыше иезуитской коллегии, следя за позицией австрийцев под Дембиной и отступлением наших войск под Рахов. От бессонных ночей, от целодневной верховой езды без пищи и минуты отдыха адъютант очень устал. Поэтому ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июня, когда велись переговоры с присланным парламентером, Рафал решил отоспаться. Он нашел какую-то комнатушку в доме ксендза, стоявшем в глубине двора. Домишко был ветхий, насквозь прогнивший, и жильцы его давно разбежались. Ольбромский бросился в одежде на постель и громко захрапел. Однако около полуночи его разбудил неистовый грохот. В открытое окно было видно множество зажигательных бомб, выпущенных на Сандомир [572] из Надбжежа, Зажиковиц и с разрушенных укреплений. Бомбы взвивались, как ракеты на рождество, и с треском рвались в воздухе, разбрасывая во все стороны огонь. Рафал спросонок услышал где-то близко за стеной тревожный крик. Надо было вставать. Он только стал подниматься с постели, как перед глазами у него вспыхнул огромный сноп пламени. Пожар во дворе! Горел какой-то не то амбар, не то склад шагах в пятнадцати от окна.

– Горит склад пана Саневского! – кричали обезумевшие люди.

Когда Рафал выбежал во двор, крыша дома уже загорелась. Подул ветер, и огненные языки лизнули кровли целого ряда домов по улице девы Марии. Старые, высохшие, почернелые, покоробившиеся крыши самой разнообразной формы загорались одна за другой медленно, покорно и торжественно. Все их изгибы, навесы, слуховые окна, дымовые трубы и щели были видны теперь, как заострившиеся, ставшие особенно резкими и отчетливыми черты лица покойника. Столько лет хранили они от ненастья и ветра тесную и убогую человеческую жизнь! Теперь сами, в мгновение ока отданные в добычу огню, они гибли такой же страшной внезапной смертью, как люди. Языки пламени перескакивали с крыши на крышу, переливались с одного ската на другой. Лишь кое-где со двора выбегали в страхе люди. Лишь кое-где раздавался плач и сразу стихал, точно поглощенный огнем. То тут, то там слышался крик, а после него воцарялась мертвая тишина, более ужасная, чем крик. В этой тишине слышно было, как бушует всесильный огонь. Треск пламени был подобен треску живых костей, которые ломает клещами палач по приговору тирана. От невыразимой жалости у Рафала сжалось сердце. Детство и юность он провел в тени этих старых крылечек, этих темных, больших кровель, слившихся в одну, похожих на горные седловины и перевалы… А теперь все они на глазах у него бессильно погибали. Юноша снял шапку и горько, как ребенок, вздохнул. Но тут же он пришел в себя.

Рафал заметил, что вспыхнул уже каменный дом грека Саула Джиорджи. Юноша побежал на рыночную площадь. У ратуши он увидел толпу польских солдат, вытаскивавших пожарные рукава. Несколько человек горожан в одних штанах и рубахах метались босиком по площади, кричали и рвали на себе волосы. Рафал в одну минуту заставил всех взяться за работу. Он велел принести лестницы и приказал солдатам и горожанам взобраться на кровлю углового дома, который назывался Вуйциковщизной, и содрать с него гонт. Стены дома стали поливать водой из рукавов, чтобы пожар не распространился на рынок. Теперь вся толпа кричала:

– Не пускай огонь на рынок!

– Поливай стены! Руби хлевы и конюшни за Вуйциковщизной!

Затрещали под топорами старые заборы, крылечки и вросшие в землю фундаменты. Целый ряд домов на холме горел вместе с пристройками как один огромный костер. Искры летели оттуда, как снежные хлопья. От горящих домов пыхало страшным жаром. Все чаще и чаще стали лететь в огонь гранаты. Искры и зажигательные бомбы сеяли смертельный ужас, панический страх. Обыватели убегали от своих собственных домов, от дверей жилищ, вырывались из рук солдат и прятались в подвалы и каменные костелы. Да и солдаты тоже прятались украдкой.

Оставленный всеми, Рафал перестал тушить пожар. По дороге к кафедральному собору он услышал вдруг среди шума и треска какой-то странный звук. Юноша остановился и вяло подумал, что бы это могло быть? Он не сразу сообразил, что это летят на землю старые часы, снесенные ядрами вместе с верхушкой колокольни собора. Заунывен был смертельный стон измерителя времени. С минуту звенели его колеса, рассыпаясь по медной крыше костела, хрипели и грохотали разбитые пружины и гири, пока, наконец, развалившись, они не погрузились в небытие. Сквозь купол собора стал вылетать дым от гранат, попавших в ризницу и корабль. Широкое зарево разлилось над охваченными огнем церковными домами костела апостола Павла, над Краковским предместьем, где пылали ряды пригородных хатенок, над фольварком монастыря бенедиктинок, над только что взорванным городским фольварком.

То и дело раздавался крик, что горит пивоварня на Чвартаке, принадлежавшем когда-то иезуитам, что пылает целый фольварк в Завихостском предместье за прудом монастыря бенедиктинок, что вспыхнул большой сарай кирпичного завода, принадлежащего капитулу…

На Сандомирской горе стало светло как днем. Вдали, в зареве пожара, торчал, как черный призрак, остов сожженного во время первого приступа костела реформатов и темнело пепелище костела святого Войцеха. Дым застлал город и стал клубиться над маковками костелов. Люди исчезли с площадей, с улиц, из жилищ, с поверхности земли. Их поглотили глубокие подвалы, пещеры и переходы – полный тревоги подземный город.