Кругом не было ни живой души. Винцентий стал звать, но никто не являлся; он сам распахнул ворота. Дорога и во дворе до самого дома поднималась в гору. Бричка без грохота, без стука въехала в тень огромных деревьев, росших у крыльца, и Рафал нерешительно спрыгнул и вошел в сени. Когда он постучался в темноте, ища входа, дверь отворилась и человек высокого роста, сильно заикаясь, спросил:

– Кто т-там?

Рафал не знал, что ответить, так как это не был его брат. Наконец он спросил:

– Капитан Ольбромский дома?

– Д-д-дома… А вы кто такие будете?

– Брат.

Человек дал Рафалу дорогу, и тот вошел в дом. Перешагнув порог, он увидел брата, который вышел из соседней комнаты. Капитан Ольбромский был высок, худ и несколько сутуловат. Лицо у него было очень красивое, гладковыбритое. Длинные волосы, зачесанные назад, падали на воротник его белого сюртука. Когда он узнал Рафала, лицо его озарилось улыбкой глубокой радости, чуть ли не восторга, чуть ли не счастья. И сердце Рафала дрогнуло при виде брата, которого он смутно, как сквозь сон, помнил с детства.

Капитан прижал его к груди и без слов долго целовал в губы. Усадив, наконец, брата за стол, он еще долго, заслоняя глаза от огня свечи, в молчании смотрел на него.

– Ты один приехал? – спросил он, наконец, сдавленным голосом.

– Один.

– А мама, отец живы?

– Живы.

– И здоровы?

– Здоровы.

– А сестренки: Зофка, Ануся?

– Здоровы…

– Мама сюда не приедет ко мне за тобой?

– Нет.

– Не приедет… Но ты побудешь здесь долго, правда? Скажи, долго пробудешь?

– Да, долго.

Капитан положил руку на руку Рафала и крепко пожал ее. Затем он обратился к слуге, стоявшему у дверей:

– Михцик, позаботься о лошадях паныча да подумай об ужине.

– С-слушаю… – пробормотал Михцик, щелкнув при этом зубами так, точно хотел цапнуть что-то в воздухе, повернулся налево кругом и вышел.

Когда Рафал с братом остались одни, капитан Петр посмотрел еще в дверь вслед слуге и потом только обратился к Рафалу с вопросом:

– А отец… а батюшка… не велел ли передать мне… То есть…

– Ничего не велел! – быстро ответил Рафал и покраснел, как будто его поймали с поличным. Он был в страшном волнении, какого никогда еще не испытывал. Первый раз в жизни стоял он лицом к лицу с чем-то, что было как будто им самим, а вместе с тем – чужим, возвышенным, исполненным достоинства.

Петр повторил как эхо:

– Ничего не велел, ничего!

В его голосе было столько жгучей боли, что Рафал не мог этого вынести. Он почувствовал, что должен смягчить свои слова.

– Когда я уезжал, – начал он объяснять, – я даже не видел отца; он был в это время… в поле.

– В поле, – улыбнулся старший брат.

– Да, ушел из дому…

– И не простился с тобой?

– Нет, он даже… Я должен тебе сказать…

– Говори смело. Я не стану строго судить тебя, – улыбнулся Петр. – Видно, ты перед папенькой провинился.

Рафал осклабился цинично и неприятно, обнажив все зубы.

– Да уж само собой…

– Говори смелее!

– Папенька изволил приказать мне уехать из дому! Дал только слепого мерина да кобылу Марголго, чтобы увезти меня, как покойника на кладбище.

– Вот как! За что же это?

– За то, что я заездил верховую кобылицу.

– Кобылицу заездил… Только за это?

– Говорю же тебе.

– Что же это за кобылица такая дорогая?

– Баська. От Попелятки.

– Я ее не видел… Давно уж я не был дома. Только ты не горюй, Рафця. Я тоже уехал, вернее, ушел не простившись, чуть собак на меня не натравили. Давнее это дело… Я думал, что отец прислал тебя…

Капитан поднялся и стал ходить из угла в угол по комнате. Рафал следил за ним глазами и с жгучим любопытством подмечал его манеру говорить, фигуру, каждое движение, каждый жест, гримасу. Он не мог побороть чувство недоумения, которое охватывало его, когда он смотрел на брата… Он не мог примириться с тем, что этот таинственный брат, который ушел куда-то из родного дома и стал жупелом, символом всего того, о чем надо было хранить молчание, что было великим и страшным, живет в таком жалком старом доме. «Ведь это он? Петр?» – думал юноша, украдкой посматривая на брата. Но когда с глаз его упала пелена, исчезла и преграда, разделявшая братьев. Ненасытное любопытство и нечто иное, новое, близкое и милое, заставило Рафала забыть обо всем на свете. Глаза у него засияли. Петр остановился перед ним и заговорил: