Заведение пользовалось известностью. Свободных столиков не оставалось. Палавек извинился перед девушкой в шелковом вечерном платье, которая смешивала палочками и фарфоровой ложкой специи в чашке, сел напротив. Повар кивнул от плиты и крикнул:

— Вам, господин?

— Суп, — сказал Палавек, опершись спиной на стеллаж с блокнотами, прикрытый занавеской. — Вот такой же, с лапшой.

Девушка, склонившаяся над чашкой, улыбнулась. Сухие пальцы продолжались выпуклыми жилками к тонким запястьям. Густые волосы скользили с плеч. Нос покрывала полоска светлого крема — обычное ухищрение, чтобы сделать его подлиннее. Широко поставленные глаза с уголками, притянутыми к вискам, оставляли странное впечатление. Если он смотрел на них, его взгляд как бы проскальзывал, не задерживаясь, мимо.

Наверное, актриса из китайского балаганчика, подумал он. Меланхолически шнурует в уголке сцены на пуфике красную туфельку, высший символ женской привлекательности, для онемевших с открытыми ртами хуацяо. Не поет, не говорит, только шнурует да вздыхает, поглядывая в воображаемую даль, в которой скрылся возлюбленный мандарин восьмого разряда...

— Извините, госпожа. Меня зовут Палавек. Я — моряк, в городе бываю редко. Могу ли я спросить — вы артистка?

— Нет. Почему вы так решили? — Улыбаясь, она кривила губы.

— Ваше платье необычно для Пратунама... Вы извините мои слова?

— Что вы! Это признание. Я работаю модельером, изобретаю фасоны...

— Изобретаете — что?

— Модели. Модели национальных платьев. Наступит же время отказаться от экстравагантности и вульгарности, которые присущи западным фасонам в наших условиях...

Не покажись назойливым, потихоньку сказал он себе. Что сказать вслух, еще не знал. Она поняла: он хочет слушать.

— Понимаете, платье не может считаться красивым само по себе, если женщина не выглядит в нем единственной.

— Я, кажется, догадываюсь... Как ваше?

Она опять поняла его: это не комплимент.

— Ну да... Ателье, которое я задумала организовать, будет работать как лаборатория, изыскательский институт. Торжество наступит, когда мода перестанет служить униформой для женщины, станет нечто таким, что придаст каждой свою индивидуальность. Понимаете?

— Вы хотите заставить мечтать?

— Да... Но не заставить, а призвать.

Он засмеялся, впервые за много дней, и заметил с иронией:

— Вам тогда нужен первоначальный капитал.

— Ох, кажется, нашелся менеджер, готовый рискнуть! Начинаю путь в неизвестность...

Повар принес ему чашку с лапшой.

— Не опасайтесь неизведанного пути. Это всегда интересно. Мы, моряки...

— О, это заметно по вашим старомодным любезностям! Моряки — народ непредсказуемый. В походах оторваны от земли, от обычной среды, и в океане вам приходит в голову слишком много отвлеченных идей, а тесное житье в кубриках способствует сплоченности... Моряки частенько затевают на берегу сумятицы.

— Сумятицы?

— Ну да... нечто вроде переворотов. Мой бедный брат так говорил... Ой, кажется, вам делает знаки вон та женщина!

С растрепанным шиньоном, в домашнем халате, Виправан делала ему какие-то знаки в нескольких шагах от двери магазинчика. Палавек извинился перед соседкой по столику и подошел к свояченице.

— На вас лица нет...

— Я прибежала разыскать вас, сказать, чтобы вы не позорили нашу семью! Слава Будде, я разглядела вас здесь... Минут через пятнадцать после вашего ухода налетела полиция. Все перевернули. Испугали детей... Некто Лю Элвин, как сказали агенты, заявил, что вы — гангстер, обобрали его в собственном магазине. Элвин назвал даже марку вашего пистолета, номера банкнотов... Все подтвердилось, когда нашли сверток с деньгами. Номера банкнотов указаны в бухгалтерской книге этого Лю Элвина... Как вы докатились до такой жизни? Лучше вам явиться с повинной... Они так сказали. Прощайте!

Накатила слабость. Он безучастно смотрел перед собой. Кто-то тронул за плечо.

— Да, — сказал Палавек, — да... Сейчас расплачусь...

— Монет не хватит, — прозвучал глумливый голос из-за спины.

Выхватывая браунинг, Палавек резко обернулся. Абдуллах!

Малаец присел, расставив руки, готовый схватиться за крис.

— Я ходил к дому твоего брата, Красный, чтобы убедиться и доложить хозяину Цзо, как ты будешь убит, отстреливаясь от полиции. Будь ты у брата, ты ведь не знал бы, что тебя обвиняют в грабеже. Ты бы думал, что к тебе привел след от трупиков Пратит Тука и его хахалицы, и бился бы до последнего. Ведь сдайся ты, тебя ждал бы фанерный ящик и отделение солдат. А после твоей гибели все шито-крыто. Ни Пратит Тука, ни тебя. Ревность и падение... этих... ну, нравов. Ловко? Я пристроился в хвосте у этой истеричной госпожи, когда она полуголой бросилась из дома после ухода полиции. Я понял, что бежит она к тебе, Красный...

— Что же ты меня не убил? Хозяин бы заплатил!

— Сейчас догадаешься. Майкл Цзо послезавтра вечерним автобусом выезжает на севере в Чиангмай. Довольно с тебя? Место — в восьмом ряду, слева по ходу...

— Почему предупреждаешь? С чего бы это вдруг?

— Хочу стать свободным.

— От кого?

— Нетрудно догадаться. И потом, Красный, будет справедливо, если у тебя заведется собственный шанс. Цзо втянул в игру полицию. Это предательство. Есть правила... Я не собака. Аллах велик!