Магнитофон Бэзила еще не работал, когда Палавек сказал Типпарат:

— Простите меня, если можете. Я втянул вас в эту скверную историю. Но вы свободны. Вы скажите им, что я решил обойтись одним заложником и отпустил вас. Идите...

— Я могла убежать, воспользовавшись суматохой. Вы схватили подвернувшегося иностранца, чтобы прикрыться им. Ведь легче и сподручнее было использовать с этой целью меня. Какая разница? Я находилась рядом. А вы, увидев переодетых полицейских, пробежали еще метров десять, рискуя попасть под пули...

— Вы правы... В обстоятельствах, в которых оказался я, наверное, можно сказать, что... вы дороги мне, Типпарат...

— Вам за тридцать, а вы не женаты, Палавек. Это считается зазорным. Почему же не вступили в брак?

— Наверное, я не хотел...

Здесь пошла пленка, которой хватило на час с лишним работы. Бэзил сумел, осторожно двигая пальцами, сменить кассету, закашлявшись, чтобы приглушить щелчок крышки магнитофона. «Останусь жив, — подумал он, — Кхуну достанется работка по переводу, и он окупит дорогу...» А Палавек, поняв, что иностранец ни слова не понимает по-тайски, говорил про детство, службу в армии, об университете и брате, бегстве в Кампучию, морском «братстве» и встрече с Цзо.

Наступали быстрые тропические сумерки. Вторая пленка тоже кончилась.

Измученный жаждой, тяжелой головной болью, Бэзил полулежал в дверях, прислонившись виском к притолоке. Ноги деревенели. Он ждал, когда сжавшееся до раскаленного пятака солнце упадет за раскинувшийся внизу город и начнется атака.

Бэзил осторожно оглянулся. Мужчина, выдвинувшись к двери, смотрел на горизонт, тлеющий за черным теперь силуэтом ступы. Серое лицо выглядело измученным, на широкой ладони лежали сухие пальцы женщины.

Сырая прохлада наползала в мондоп.

— Полиция включит прожектор, ослепит и захватит вас, — сказал Бэзил сиплым голосом.

Оставалась надежда, что эти двое решатся на плен. Тогда еще все обойдется. Уголовники или террористы? Он старался не думать о возможной смерти... Почему им не делают никаких предложений? Чего молчат на той стороне?

На той стороне лейтенант Рикки Пхромчана, стоя пятью ступенями лестницы ниже монастырского двора, посматривал на часы и солнце, клонившееся к закату. Человек пятнадцать репортеров топтались перед оцеплением. Зевак в этот час почти не было. Десяток агентов, посланных в поддержку, Рикки погнал через заросли по круче блокировать Ват Дой Сутхеп с запада.

Непросто вышло с монахами. Настоятель предложил полиции удалиться. В пагодах играют в футбол, устраивают гулянья, судачат кумушки, врачуют знахари, бродят торговцы, а полиции приходить запрещается! В ответ Рикки заявил, что если полиция уйдет, преступник и преступница, а возможно — тоже заложница, застрянут в монастыре с захваченным иностранцем и год, и больше, пользуясь неприкосновенностью, а это чревато шумным политическим скандалом. Настоятель уступил нажиму, попросил только не вести боевых действий до заката. А там, сказал он, как хотите. Лейтенант и сам так хотел. Он ждал сумерек.

Когда Пхромчана и сержант Чудоч Уттамо приехали в монастырь, как раз началась стрельба. Втянувшийся в не свое дело и смекнувший это старший группы слежения за иностранцем с видимым удовольствием уступил инициативу, как он сказал, специалистам из центра.

Рикки приказал не отвечать на огонь злоумышленника, отогнавшего выстрелами двух агентов, которые попытались ворваться в мондоп. Прежде всего нельзя допустить, чтобы пострадал заложник, оказавшийся иностранным журналистом. Будь он местным писакой, тогда можно было бы и не обращать внимания... Поступить таким образом посоветовал старший группы слежения. Однако лейтенант распорядился не стрелять по другой причине: приказ полковника — живым бандита не брать! В перестрелке же тот мог израсходовать все патроны и, чего доброго, выйти с поднятыми руками среди бела дня, чтобы сдаться. А приказ надлежало выполнить чисто и незаметно.

Поначалу Рикки Пхромчана не чувствовал угрызений совести, ведь преступника все равно ждал один приговор: расстрел. Убить же в темноте сподручнее. Именно по этой причине не получила одобрения и подсказка сержанта Уттамо подтащить прожектор.

Стоя на узких, слизистых от испарения ступеньках каменной лестницы, Рикки и Чудоч ели суп, принесенный посыльным из ресторанчика у подножия горы.

Расселины затягивала темнота. Из них курился туман, заволакивая лестницу на высоте, где находилось оцепление. Кто-то из репортеров блеснул там вспышкой фотоаппарата.

Подошел старший группы слежения. Сглотнул слюну, ощутив аромат специй. Его люди сидели в засаде с полудня. Рикки и Чудоч обменялись взглядами. Сержант протянул старшему пачку сигарет.

— Спасибо, — сказал тот. Зажигалка у него была самая дешевая, закопченная у фитиля и жирная от просачивавшегося бензина.

Поднялся полицейский из нижнего оцепления. Он держал за локоть тщедушного человека в очках.

— Господин лейтенант, этот тип говорит, что желает сообщить нечто важное.