Примерно через неделю после завершения дислокации войск Мадэмин приступил к штурму. С утра загре мели барабаны и карнаи. В полдень артиллерия хана открыла огонь по осажденному городу. «Султаны» огня и дыма взлетали на крепостной стене и в самом Серах се. Артиллерийский обстрел продолжался не менее часа, затем к городу двинулась пехота, а с флангов зашли конные сотни. Расчет Мадэмина был прост: натиском овладеть одним из участков городской стены, затем пехотинцы, пробравшись в город, откроют ворота, а остальное доделает конница. Но первая же атака захлебнулась в граде ружейного свинца и туче разящих стрел. Отразив налет врага, текинцы распахнули ворота — отряд джигитов, словно стая соколов, вылетел из них, изрубил на куски отступающих хивинцев н снова скрылся за крепостными стенами.

На другой день утром хивинцы повторили наступление, и вновь были отброшены. Их беспорядочное отступ ление особенно хорошо было видно с высоты, где с одной зрительной трубой на троих стояли Атамурад, Кара-кель и кунградский предводитель Мухаммед-Фена.

— Еще одно-два таких сражения, и этот пес отправится домой. И тогда ему придется плохо: до самой

Хивы его будут жалить, как осы, серахские текинцы, — пророчил Кара-кель.

— Надо ускорить это событие, — предложил Атаму рад. — Ночью в горах следует зажечь побольше костров — пусть Мадэмин подумает, что уже пришел на помощь серахсцам Феридун-Мирза.

— Сердар, у тебя мудрая голова, не зря ты учился в медресе! — воскликнул Мухаммед-Фена. — Я займусь кострами!

Наступила ночь. Мухаммед-Фена подался с сотней на перевал, и часа за три до рассвета на склонах гор загорелись костры. Стало уже светать, когда они возвратились.

В хивинском стане началась перестановка войск: Мадэмин перебросил к Хорасанскому проходу отборную тысячу всадников, которой командовал его двоюродный брат Абдулла, заметно оголив позиции на Акджигам-тепе. Вечером иомуды, посмеиваясь, переместились ближе к ханским шатрам.

Очередное наступление хивинцы предприняли утром, вскоре они заняли всю прилегающую к Серахсу местность. Со всех четырех сторон лезли они на стены и не собирались отходить, хотя несли тяжелые потери. Их оголтелые атаки, однако, не только не Сломили серах-сцев, но и позволили разобраться в просчетах Мадэмин-хана. Каушут-хан одним из первых увидел, что войска от холма, на котором заслоненный дымом едва виднелся ханский шатер, ушли, и если проломиться сквозь частокол пик и сабель к холму, то можно пленить Мадэмин-хана. Об этом же подумали иомуды. Два отряда — один из ворот Серахса, другой о соседнего холма, — помчались к ханскому шатру.

Джигиты Каушута, проломив в пехоте брешь и опрокинув хивинских конников, приблизились к холму в тот момент, когда иомуды уже взбирались на него, горяча коней и размахивая над головами сверкающими саблями. Каушут и не предполагал, что это хивинские иомуды. Он принял их за личную охранную сотню Мадэмин-хана. У шатра текинцы и иомуды столкнулись в яростной схватке. Каждый был опьянен жаждой захвата собственными руками властелина Хивы.

Прежде чем джигиты добрались до ханского шатра, склон холма покрылся трупами погибших, Мадэмин-хан, поняв, что никого, кроме нескольких телохранителей, рядом с ним нет, выскочил из шатра, пытаясь пробиться К своему скакуну, стоявшему за ним, но сесть не успел. Звонкая сабля джигита, а им был Атамурад, полоснула его по плечу, и он, упав на колени, со страхом поднял руки, чтобы защитить лицо. Вторично нанести удар Атамураду не удалось, его оттеснили текинцы. Один на них, ближайший помощник Каушута, с азартным криком: «Ва алла, прости нас всевышний!» сверкнул саблей, и голова хана, словно тыква, скатилась с плеч. Тотчас десятки джигитов, соединившись, взяли в живое кольцо зарубленного властителя Хивы, и, ощетинившись саблями, приняли стойку воинов, готовых биться насмерть с любым, кто посмел бы притязать на отрубленную голову.

Сражение еще продолжалось, когда хивинские сановники ринулись в ставку Абдуллы-бия и провозгласи ли его новым ханом. Якуб-мехтер, не скрывая печали по погибшему маградиту, все же выжал из себя патоку лести, объявив, что восшествие на престол нового пове лителя свершается за два дня до начала новруза, в понедельник, а это значит, царствование его будет долгим и безоблачным.

Приняв титул хана, Абдулла решил привести в бое вой порядок поредевшие и потрепанные в сражениях войска. Старался он не ради того, чтобы дать новое сражение серахсцам, — спешил поскорее увести хивинцев с поля боя, дабы текинцы и прибывшие из-за гор каджары не сокрушили их наголову, расстроенных и павших духом. Был дан сигнал к отходу. Но прежде чем повернуть обратно, Абдулла-хан послал к Каушуту гонца с фирманом о полной покорности воле всевышнего, распорядившегося «столь справедливо» с заносчивым и жестоким Мадэмином. В послании говорилось: Абдулла не раз предупреждал покойного хивинского хана, что нельзя объять необъятное, но тот не слушал его мудрых советов. Ныне же, отводя свои войска, Абдулла-хан не держит на сарыков и текинцев ни зла, ни обиды, напротив, ищет дружбы и просит не тревожить его на всем пути до Хивы. В ответ Абдулла-хан получил милостивое разрешение следовать восвояси безбоязненно, и вполне удовлетворился ответом. Однако новоявленный хан на этой дипломатической возне потерял дорогое время. Войско его двигалось по прибрежным пескам Амударьи, а хивинское ханство уже трещало под копытами иомудских джигитов, ринувшихся на богатые усадьбы хакимов, биев и прочей знати.

Весть о том, что Мадэмин-хан убит, взбудоражила весь Хорезм. Вместе с возмущениями на Газавате, в Порсу, Ташаузе, Ильялы, Куня-Ургенче полетел клич: «Провозгласить хивинским ханом своего туркмена!» Но мечта эта быстро вспыхнула и быстро погасла. Едва были названы имена сердаров, кто мог бы занять ханский трон, как между ними вспыхнула вражда. Предводители родов, быстро разобравшись в ошибке, бросили новый клич: «Пусть будет хан хивинцем, но мы должны назвать его сами!», и понеслись в народ два имени из ханского рода, не имеющих никакого отношения к престолонаследию. Это погасило вражду в аулах туркмен, но всполошило хивинскую знать. Якуб-мехтер созвал на совет сановников, дабы предотвратить зло. Этой же ночью обоих претендентов удавили.

Но зло, как и беда, не приходит в одиночку. На совете царедворцев обнажил саблю Сеид-Мухаммед — старший из оставшихся двоюродных братьев Мадэмина,

Случилось это неожиданно, когда сановники, собравшись в тронной зале, зловеще улыбались и облегченно вздыхали, узнав о смерти претендентов от туркмен. Сеид-Мухаммед, пребывающий как всегда в блаженном опьянении после принятого терьяка, заявил:

— Якуб-мехтер, а почему бы мне не сесть на трон? Старше меня никого не осталось.

— Дорогой, мы все уважаем вас, — вежливо заговорил и заулыбался визирь, — но надо как следует подумать. Вы же знаете, что Абдулла-бий — ваш родной брат, помня о вашей болезни, уже объявил себя ханом, Мы ждем его возвращения.