Сеид-Мухаммед чванливо покривил губы, поежился, словно его обдало холодом, пожал плечами и плаксиво пожаловался:

— Якуб-ака, вы опоздали... Я не могу жить без курева... Один мискаль терьяка мне дороже ханского трона... Я болен, мой дорогой мехтер, у меня нет в голове никаких других забот, кроме курева.

— Ваше высочество, мы не станем лишать вас этого удовольствия, курите, сколько вам захочется, — улыбнулся визирь, — Если вы доверитесь, моя голова будет управлять, а вы только распоряжаться. Все, что я сделаю хорошего, мы отнесем к вашей мудрости и провидению.

— Ладно, Якуб-мехтер, я соглашусь, но если хоть раз ты упрекнешь меня, я назначу вместо тебя другого, Тебя я тоже научу любить терьяк.

Визирь сконфузился, развел руками, и Сеид-Мухаммед самозабвенно рассмеялся.

Якуб-мехтер смотрел на будущего хана и глупо улыбался, не находя ничего лучшего. Насмеявшись вдоволь, Сеид-Мухаммед снял с колонны клетку с попугаем и торопливо проговорил:

— Хватит шутить, поехали в Хиву. Меня ждет трон маградита!

Когда приехали во дворец, то из приемных комнат все еще вытаскивали трупы заговорщиков. Мухаммед-Нияз-инак лежал во дворе с перерезанным горлом, с вывалившимися из орбит глазами. Сеид-Мухаммед узнал его, мстительно улыбнулся и пнул ногой. Тут же дворцовые сановники, подхватив Сеид-Мухаммеда, бережно уложили на белую кошму, несколько раз подбросили и затем усадили на трон.

В Хиве между тем продолжались санитарные работы: мертвецов вывозили на арбах, но конца зарубленным и раздавленным, казалось, не было. Сын Сергея, пробираясь по зловонным переулкам города к дому, шарахался из стороны в сторону, как обезумевший. Никогда ничего подобного ему не приходилось не только видеть, но и слышать. Находясь с отцом в Чарбаге, где держали русских пушкарей, он натерпелся страху. Иомуды, налетев, разгромили мастерские и схватили отца с пушкарями. Но то, что он увидел в Хиве, совершенно потрясло его. Войдя во двор, он не надеялся застать никого в живых и, увидев мать, служанку, деда и батраков, радостно устремился к ним:

— Мама, ты жива! И дедушка тоже! Как я рад, как я рад, что вы живы!

Юлдуз-ханум, обнимая сына, разрыдалась и тотчас, оторвавшись от него, спросила:

— Где твой отец, сынок? Где он?! — выкрикнула она, испуганная тем, что сын медлит с ответом.

— Мама, он жив, но его схватили джигиты Кара-келя, угнали в пески. Пушкарей и все исправные пушки взяли с собой, — торопливо принялся рассказывать Азис. — Когда они напали на нас, отец бросился на Кара-келя, сказал ему: «Кость бы тебе в горло, ты что — забыл, кто я и как меня зовут!» Кара-кель все равно приказал связать отца. Меня они тоже хотели увести в пески, но отец попросил; «Кара, ты с ума сошел, если лучших друзей стал принимать за врагов! Отпусти хотя бы Азиса, пусть он едет в Хиву и скажет Юлдуз-ханум обо мне!». Кара-кель сказал: «Ладно, пусть идет, но я клянусь, что больше ты никогда не будешь служить хивинскому хану!»

— Черный дикарь, чтоб ему подавиться! — ругала сердара Юлдуз-ханум. — Сколько он мяса у нас съел! Сколько сивухи выпил! А теперь решил сожрать самого Сергея! Сынок, иди в баню и расскажи об этом негодяе Атамурад-сердару.

— Атамурад здесь? — удивился Азис и быстро напра вился на хозяйственный двор...

Ночью Атамурада ввели в комнату, постелили ему на тахте. Юсуп-ака, немного успокоясь и поверив, что все страшное позади, угощал сердара ужином и чаем. Тут же сидел Азис. В усталых глазах юноши все еще жил страх от увиденного, и все его существо было переполнено недоумением: «Почему?!... Почему люди режут друг друга? Что не поделили они между собой?»

— Атамурад-джан, — обратился он к сердару. — Ты — туркмен-иомуд, я — хивинец, отец мой — русский солдат. Мы живем как родные люди. Так почему другие режут друг друга? Разве им трудно найти путь к согла сию и дружбе?

Атамурад нахмурился и задумался. Наверное, он и сам не раз задавался этим вопросом и не мог найти на него ответ. Юсуп-ака, видя, что сердар озабочен, заметил:

— Сынок, все пути к сближению и согласию идут через споры и раздоры.

— Ай, дедушка, разве отец стал твоим зятем после того, как вы полюбили друг друга? И Сергей-ага с сердаром никогда не сказали друг другу плохого слова. Верно я говорю?

— Да, Азис, ты говоришь правду, — согласился Атамурад. — Дело не в том, кто я, кто ты, кто твой отец и дед. Мы — дети разных племен, но все мы одного бедно го рода. Когда бедняки соединяются и находят согласие, то начинаются раздоры у амалдаров хивинского хана, Все было бы хорошо, если бы они, пустив нас, иомудов, в Хорезм, дали нам земли и воды столько, сколько имеют сами. И вам, беднякам-хивинцам, отдали бы часть своих меллеков.

— Истину говоришь, Атамурад, — согласился Юсуп-ака. — Если бы не было хана и нукеров, то ни с хивинцев, ни с иомудов не упало бы ни одного волоска. Они нашли бы общий язык за дастарханом, как это делаем мы.

— Юсуп-ака, видно, это будет не скоро, — с сожалением заключил Атамурад-сердар. — Хива-хан лучше отдаст растерзать себя собакам, чем согласится дать волю и достаток беднякам Хорезма. Стоит ли сейчас об этом говорить! Юсуп-ака, лучше бы нам подумать, как мне поскорее выбраться из Хивы. Меня мучает неведение — остался ли хоть один живым из тысячи джигитов моих? Если есть в живых хоть один — значит, мы не побеждены. Придет время, и я расстелю во дворе ичанкале огромный дастархан и посажу на него всех бедняков — хивинцев, иомудов, русских и персиян. Пока помоги мне, Юсуп-ака, сходи к Мирхонду, скажи ему, в каком бедственном положении я оказался.