– Да, разумеется, - вежливо ответил он.
– Не ко мне же вы пришли в столь поздний час.

– Пойдемте ко мне, Николай Иваныч, - встала Лариса.

На двери во вторую комнату висели все те же атласные занавески, которые были в Бахаре.

– Все точно так же, как и раньше, - сказал он.
– И обстановка точно такая же. У меня такое впечатление, словно мы вернулись во вчерашний день.

– Ну, о возврате во вчерашнее не может быть и речи, - сказала она, и по ее губам скользнула скептическая усмешка.

– Вот и гитара на стене. Поешь, хотя бы изредка?

– Нет, не пою, не до песен теперь.

– Прости, Лара.
– Он положил ей руки на плечи.

– Я не хуже твоего понимаю, что сейчас не до романсов.

– Ты хочешь что-то мне сказать?
– спросила она, убирая с плеч его руки.

– Я пришел к тебе с твердым намерением - уговорить тебя поехать со мной в Асхабад... Я делаю тебе предложение: выходи за меня замуж.

Она ничего не ответила, лишь покачала головой и жалко улыбнулась.

– Не смей отказываться, - с трудом выговорил он, уловив в ее улыбке решительный отказ.
– Не смей!
– повторил, побледнев, и глотнул, словно рыба, воздух.
– Мне мучительно трудно без тебя.

– Нет, Николай Иваныч, - решительно выговорила Лариса.
– Я не могу... не могу... Это выше моих сил!

– На глазах у нее заблестели слезы.

– Успокойся.
– У Лесовского задрожал голос.
– Успокойся...

Совершенно неожиданно, без стука, вошел отец:

– Молодой человек, у меня к вам будет разговор. Прошу-с.

– Разговор? Ну что ж, я согласен на любой разговор.

– Сядьте.
– Фельдшер указал на стул.
– Вот так-с. А теперь внимательно слушайте меня... Вы когда-нибудь задумывались над вопросом: почему Архангельские покинули Асхабад? Наверное, задумывались и не находили правильного ответа. «Они бежали от позора». Так вот, дорогой Николай Иваныч, скажу вам прямо, что позор - это вещь ужасная. Это такое неприятное чувство, когда все время кажется, что на тебя смотрят, указывают пальцем и злорадно смеются. Это чувство мы испытали с дочерью, пока жили последний месяц в Бахаре, а потом в Асхабаде. Но еще ужаснее, дорогой Николай Иваныч, сознавать, когда люди, знающие о твоем позоре, делают вид, притворяются, будто ничего уже не помнят, давно все забыли. К таковым нашим добрым и чутким знакомым мы относим вас. Ради бога, только не пытайтесь возражать.

– Да я и не возражаю.
– Лесовский недоуменно посмотрел на фельдшера.
– Конечно же, я ничего не забыл, - обо всем помню, но я все это пережил. И отнюдь не чувство жалости заставляет меня просить руки вашей дочери.

– Полноте, дорогой друг.
– Фельдшер встал и начал ходить по комнате, сложив на груди руки.
– Все это, может быть, так, и я верю вашим словам. Но ведь все может измениться. Сегодня вы испытываете любовь к Ларисе, а завтра появится ненависть к ней, как только возникнет в вашей памяти зловещая фигура пристава Султанова, с ножом в груди на залитой кровью постели. У меня не выходит из головы эта ужасная сцена. Мне пришлось выносить его из дому и переправлять в околоток. Но и на этом мои муки не кончились. Вы знаете, что меня долгое время подозревали в причастности к убийству Султанова? Меня вызывали то Доррер, то Дуплицкий - советовали и уговаривали, чтобы я признался в том, что нанял наемных убийц и они, в отместку за поруганную честь моей дочери, расправились с приставом. Несколько раз допрашивали и Ларису.

– Папа, перестань, я не хочу слышать об этом!
– Лариса, разгневанная, вышла из своей комнаты и остановилась у двери.
– Зачем ты заговорил об этом гнусном Султанове? В чем ты обвиняешь Николая Иваныча?

Разве он виноват, что стал невольным свидетелем моего несчастья?

– Свидетелем ли?
– Фельдшер хмыкнул и повернулся лицом к окну.
– У меня есть все основания думать, что господин Лесовский, мстя за тебя, сам расправился с приставом. Да, да, молодой человек!
– Евгений Павлович вновь энергично повернулся к Лесовскому.
– Вы, словно средневековый рыцарь, расправились со своим недругом, дабы завоевать любовь вашей дамы. Но вы забыли, что живете не в пятнадцатом, а в двадцатом веке. Ваш поступок лег позором на всех нас, ибо вы совершили кровавое злодеяние!

– Да вы что, господин Архангельский?! Вы не отдаете отчета своим словам...

– Вы, и никто больше, - размахивая руками, упрямее заговорил фельдшер.
– Вы живете на квартире у старого прожженного эсера. Там у вас постоянно собираются эти мастера кровавых дел. Вы пожаловались им... рассказали о надругательстве над Ларисой, и они, переодевшись в полицейских, приехали и прикончили Султанова. На ваших руках кровь! Как может моя дочь принимать ласку этих рук?!

– Ну это уж слишком!
– Лесовский встал и вышел в прихожую.
– Такого оскорбления я не потерплю!

Лариса, всхлипывая, догнала его.

– Николай Иваныч, простите его. Отец просто не знает, на ком сорвать свое зло. Тем более, что граф Доррер внушил ему мысль, будто это за меня отомстили приставу.

– Вы жестоко ошибаетесь, господин фельдшер!
– проговорил Лесовский, надевая шинель.
– Султанова, действительно, зарезали эсеры, но не за вашу дочь, а за то, что пристав и Теке-хан отобрали воду у бедняков общины! Когда-нибудь вы узнаете подлинную причину, и вам станет стыдно передо мной за ваши варварские, оскорбления!