— Ну? — сказал он. — Что скажешь?

— Пока ничего, — ответил я. — Нужно еще взглянуть на эту папку с ботиночными тесемками.

— С чего ты взял, что папка — с ботиночными тесемками? — насторожился он. — Ты уже слышал что-то о ней?

— Слава! — вздохнул я, удрученный его невежеством. — Классиков читать надо. Ильф и Петров плачут, на тебя глядючи.

— Саня! — Грязнов был невероятно серьезным, и мне пришлось скорчить подобающую случаю мину. — Ты понимаешь, что происходит?

— Немного, — кивнул я. — В связи с выборами страна освобождается от своих героев. Кому-то наши покойники встали поперек горла.

— Значит, ты утверждаешь, что это связано с выборами?

— А ты — нет? — спросил я. — Ты что, думаешь, что это обычные убийства? Из-за мести? А может, из-за ревности?

Он усмехнулся.

— Ты даже не представляешь, как обычная уголовщина может быть тесно связана с высокой политикой, — проинформировал он меня.

— Высокой политики не существует! — запротестовал я. — Есть только грязная политика.

Он пожал плечами.

— Другой бы спорил, — как-то легко согласился он. — А я не стану. Так вот. По-моему, это тот самый случай, когда интересы наших ведомств пересекаются самым тесным образом.

— Первый раз, что ли? — буркнул я.

— Таким образом, — сделал он ударение на первом слове, — действительно в первый раз. У меня такое ощущение, что в этом деле нет полутонов.

— В каком смысле?

— В прямом. Посмотри: кого убивают? Представителей высшего класса общества. А кто убивает? Отребье.

— Да? — удивился я. — Ты это знаешь точно? Как насчет того, чтоб назвать, не сходя с места, парочку фамилий? Или кликух, на худой конец?

— Пока не могу, — признался он. — Но не потому, что не знаю. А потому что не уверен в точности. Как только эксперты закончат работу и дадут данные и как только я получу ответ на свой запрос, тогда я тебе и скажу, наверное, то, что думаю об этом деле.

— Слава! — вздохнул я. — Посмотри на меня: похож я на представителя прессы? Что ты мне мозги вправляешь? По-твоему, я не знаю, что такое рабочая версия?

Он кивнул.

— Ты прав. И мы еще серьезно поговорим об этом. Но потом, как только съездим домой к этой дамочке.

— Просто здорово, — покачал я головой. — Меркулов грозится поговорить со мной, как я приеду к нему отсюда. Ты — то же самое. С кем приходится работать! Все недомолвки какие-то, тайны…

— Меркулов? — переспросил меня Грязнов.

— Он самый.

— Вот и хорошо. Вместе к нему и поедем, — решил Грязнов проблему в одночасье.

— Да намекни хотя бы! — взмолился я.

— Потом! — отрезал Грязнов. — Я тебе только одно могу сказать. Мы по пояс в дерьме, и, пока нас не затянуло по самую макушку, нам придется поработать. Обоим.

— Вот так, да? А до этого мы груши околачивали?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Саня, — тихо сказал он. — Ты прикидываешься шутом или и впрямь не понимаешь? Неужели до тебя не доходит, что, когда я говорю, что нам придется поработать обоим, я имею в виду только тебя и меня? А не два наших могущественных ведомства?

— Да ты поэт, — пробормотал я, пытаясь скрыть свое смятение.

Я начинал его понимать. Как говорил Мюллер из известного сериала, в наше время никому нельзя верить. Даже себе. Мне можно, ха-ха-ха!

— Хорошо, а Меркулов? — не сдавался я.

— А что — Меркулов? — удивился Грязнов. — Мы же договорились. Меркулову я верю. Заберем папку и поедем к нему.

— Ага, — кивнул я. — Вот и сообразим на троих.

— Можно и сообразить, — согласился Грязнов подозрительно быстро. — Коньячку захватим.

— У него есть, — успокоил я его.

Мы подъехали к дому Бероевой.

В полном, я бы сказал, гробовом молчании мы вышли из машины, вошли в подъезд, поднялись по ступенькам на второй этаж, подошли к двери квартиры Бероевой, и тут Маргарита Семеновна громко вскрикнула.