Еще менее понятными были молитвы из «Христианской науки». Очевидно, бедняжка свято верила во всю эту чепуху, которую столь прилежно переписывала. Каждая молитва размещалась на отдельной страничке.

Как понять все это, уже не говоря о том, как можно верить во все это? Может, психически больная мать Нормы Джин тоже была последовательницей «Христианской науки»? И именно от нее переняла все эти идеи девочка? Тогда нечему удивляться. Нет ничего удивительного в том, что вся эта ересь подтолкнула несчастную к самому краю. А ведь она, должно быть, цеплялась за каждое слово, пытаясь отыскать спасение. Элси перевернула еще одну страницу.

Элси быстро захлопнула дневник и сунула в ящик комода, под белье Нормы Джин. Ощущение было такое, как будто ее сильно пнули в живот. Она была вовсе не из тех женщин, что любят рыться в вещах других людей, она ненавидела подглядывать и шпионить. И черт побери, как же ей было противно, что Уоррен и эта девчонка принудили ее сделать это!

Спускаясь по лестнице, она чуть не упала — ее всю трясло. И она твердо решила: надо убедить Уоррена, что девочка должна покинуть их дом. Уехать.

Уехать? Но куда?

Мне плевать куда, к чертовой матери! Вон. Вон из этого дома!

Ты что, взбесилась? Снова отправить ее в сиротской приют? Без всяких на то причин?

Хочешь, чтобы она появилась, эта причина, ты, ублюдок?..

Назвать Уоррена Пирига ублюдком, пусть даже ты рыдаешь от обиды, — о, это был рискованный шаг. Тебе вполне могут врезать по физиономии крепко сжатым кулаком. Ей довелось видеть однажды (правда, тогда Уоррен был пьян и взбешен сверх всякой меры; были особые обстоятельства, поэтому она его и простила), как он пробил кулаком дверь, которую она успела захлопнуть и запереть за собой. Весил Уоррен Пириг двести тридцать фунтов, а она, Элси, чей рост составлял пять футов и два дюйма, — всего около ста сорока фунтов. Вообразите себе последствия!

Как это говорится в боксе? Неравные весовые категории.

Итак, Элси решила ничего не говорить Уоррену. И держаться от него подальше, как женщина, которая в чем-то провинилась. Как это поется в песне Фрэнка Синатры, которую все время передают по радио? «Никогда не улыбнусь я снова». Но Уоррен работал по двадцать четыре часа в сутки, возил истертые и выброшенные шины на завод на восточной окраине Лос-Анджелеса, где их скупали на переработку. И до 6 декабря 1941 года, то есть ровно за день до Пёрл-Харбора, платили ему около пяти центов за фунт. («Интересно, сколько же они теперь платят?» — интересовалась Элси, и Уоррен, глядя куда-то поверх ее головы, отвечал: «Достаточно, чтобы окупить все эти хлопоты». Они были женаты вот уже двадцать шесть лет, но Элси так и не знала, сколько же в год зарабатывает Уоррен наличными.)

Это означало, что Уоррена не бывало дома целыми днями, а когда он поздним вечером возвращался к ужину, ему было не до болтовни. Он мыл лицо и руки до самых подмышек, доставал из холодильника бутылку пива и садился за стол. И ел, а потом, покончив с едой, отваливался от стола, и уже через несколько минут из спальни доносился его храп. Он валился на кровать и, едва успев снять ботинки, засыпал мертвым сном. И если она, Элси, будет держаться от него на почтительном расстоянии, пусть даже злая и раздраженная, с поджатыми губами, он этого не заметит.

А на сегодня у них назначена большая стирка. И Элси даже позволила Норме Джин пропустить утренние занятия в школе, чтобы та помогла ей с подтекающей стиральной машиной марки «Келвинейтор», и машиной для отжимки белья, в которой вечно что-то заедало, и корзинами с выстиранной одеждой, которую надо было выносить на задний двор и развешивать там на веревках (вообще-то это было противозаконно — не пускать ребенка в школу по столь неуважительной причине, но Элси знала: Норма Джин никогда не проболтается в отличие от двух-трех других маленьких неблагодарных негодяек, которые не раз в прошлом закладывали ее властям).

Пожалуй, сейчас не самое подходящее время заводить столь серьезный разговор, пока Норма Джин, веселая, вспотевшая, но ни на что не ропщущая, выполняет большую часть этой нелегкой работы. Она даже что-то напевала себе под нос нежным и каким-то бездыханным голоском, первые строки самых популярных песен из еженедельного хит-парада. Норма Джин поднимала тяжелые сырые простыни тонкими, но на удивление сильными руками и закрепляла их прищепками на веревке, в то время как Элси в соломенной шляпе, чтобы защитить глаза от солнца, с торчащей в губах сигаретой «Кэмел» задыхалась, как старая кляча. Несколько раз Элси, оставив Норму Джин одну во дворе, заходила в дом — то ополоснуть лицо в ванной, то выпить чашечку кофе, то позвонить по телефону. И она стояла, привалившись к разделочному столику на кухне, и видела в окне пятнадцатилетнюю девочку, которая, стоя на цыпочках, как балерина, развешивала белье; видела ее хорошенькую круглую попку и любовалась ею. Даже несмотря на то что Элси никогда не была лесбиянкой.