— Ах да, твой организм!

Непонятно почему, но дважды омоложенными всегда брезгуют. Особенно молодые.

И Мэллар промолчал, униженный. Сутулый, некрасивый, небритый, тощий, в этом своем вечном огромном сером пальто с темно-синей бархатной оторочкой и круглыми магнитными пуговицами, в старых исцарапанных ботинках с квадратными по древней моде носами, дрожащий от холода и недосыпания, он был «тьфу» против Пилота — настоящей, даже чересчур настоящей, черт побери, космической акулы.

«Ах да, твой организм!»

Убить бы его за это «ах да»!

Как он ненавидел порой свой организм, да и себя заодно — за эти два омоложения. Дважды омоложенные редко встречаются в Метрополии, Мэллар прежде не понимал почему, да и вопросом таким не задавался. Хотя, казалось бы, странно — ведь это так естественно пройти совсем несложную процедуру, как только почувствуешь приближение старости. Странным было и то внутреннее сопротивление, которое он испытывал, решаясь на очередное омоложение — словно бы делал что-то гадкое, неприличное… И потом, бывало, что-то вроде вины чувствовал, когда на него смотрели этим самым взглядом, чтоб тебе…

— Им очень плохо, — сказал Мэллар, но Пилот из-за ветра не услышал, и тогда Мэллар повторил громче: — Им совсем плохо, я говорю! Им новые скелеты нужны! Прямо сейчас.

Но Пилот снял наконец шлем; он проделал это так же медленно, как и все, что делал сегодня под внимательным взглядом Мэллара; пожалуй, даже медленней, чем это требовалось, чтобы показать свое превосходство (и в этом промахе угадывался ребенок). Он прижал к шлему ладони, забранные черными губчатыми перчатками, чуть покачал его из стороны в сторону и снял — будто снял голову. И замер со шлемом в правой руке, и осторожно вдохнул первый глоток стопарижского воздуха.

А Мэллар облегченно выдохнул.

— Индекс потребности в синаконе — девяносто семь, — сказал Пилот тонким голосом, совсем не тем, каким говорил его костюм.

— Ну, во-первых, девяносто шесть и одна, а во-вторых… — начал Мэллар, но Пилот его перебил:

— Девяносто семь. Ты понимаешь, что это значит? Понимаешь, что при таком уровне просто не может быть никаких «во-вторых»?

Очень хотелось Мэллару сказать, что да, конечно, он понимает, но плевать ему на все эти индексы потребностей какой-то там далекой Земли и вообще всей Метрополии, когда рядом твои умирающие друзья. Пусть все они разные, пусть и не так хороши, как того требует кодекс морали и чести, но когда им ужасно плохо и единственное, что ты можешь для них сделать — это наплевать на все индексы, все потребности… и все же тот самый кодекс морали и чести запрещал ему говорить прямо, нужно было к этому индексу отнестись с пиететом. И поэтому Мэллар промолчал, только еще сильнее сузил глаза, словно его кто-то больно ударил. Еще Мэллару хотелось в который раз сказать этому дурню-Пилоту, что они не доживут до спасательного катера, слишком долго ждать. Да и чего говорить — Пилот знал. Но больше всего Мэллар хотел спать.

— Так что там с загрузкой? — спросил Пилот.

Он смотрел на Мэллара с плохо скрытой брезгливостью — сказывались предрассудки Центра. И с легкой, до конца не осознанной опаской смотрел — пусть усталый и пустой старикашка, но какой-то очень спокойный…

— Все готово. Только давай сначала решим с нами. В удивлении Пилот вытаращил глаза. Несколько долгих секунд они стояли друг против друга, вслушиваясь в монотонный свист ветра.

— Что значит «все готово»? Сколько тюков?

— Норма, — усмехнулся Мэллар.

Пилот даже растерялся. Маленькая головка, прилепленная к костюму. На фоне коричневых гор и жестких изломанных ветвей.

— Кто же это… Ведь больные же…

Его голос слышался еле-еле. Не костюмный голос, у которого даже шепот гремит.

— Все в порядке, норма, — переполненный презрением к себе и гордостью за себя, ответил Мэллар. — Ну, не так чтобы совсем норма, кондиции не те, но это ладно. Это у вас доведут.

— Ты один, что ли, собирал? — все еще удивленно, однако уже с неопределенной обвиняющей ноткой в голосе сказал Пилот.

— Да понимаешь… — Мэллар жутковато улыбнулся, и его улыбка еще больше испугала Пилота. Пилот вдруг понял, что совсем Мэллара не узнает, хотя всего несколько часов назад разговаривал с ним. — Кто на ногах был, тот помогал. Но, конечно, мало кто сейчас на ногах.

Совсем мало. Никто.

При правильной постановке дела, как любил говорить Ченджи, самоучка-законник Ченджи, наш всеобщий прокурор (вот он сейчас лежит за этой стеной… потрясающая работа мускулов лица… ему бы в актеры…), так вот, при правильной постановке дела на Париже-Сто вообще бы не надо было людей, кроме разве одного-двух дежурных, профессиональных бездельников, так, на всякий случай. Но где вы найдете правильную постановку дела, если Интеллектор может только рекомендовать, если люди не хотят (и правильно делают!), а если точнее, хотят, но побаиваются (и тоже правильно делают) отдать ему управление полностью. И незачем надрываться тут людям, с самого начала машин надо было побольше нагнать, сколько бы оно ни стоило, ведь предсказывался высокий индекс потребности! И какая разница, что сюда нужны несерийные машины? Несерийность — не повод делать плохие вещи, вон, весь сарай завален рухлядью, взять хотя бы тех же гусе…

— Я уже сказал, — словно птичий вскрик, раздался голос Пилота, — могу взять двоих. И все.

— А ты пойди к ним да и сам выбери, кого брать… — зарычал Мэллар.

…ниц, хотя бы тех же гусениц взять — ведь это просто позор, пусть пойдет, пусть сам выбирает, в самом-то деле… Один человек работает в три раза быстрее, чем весь наличный состав гусениц Бар-рака! Этого просто быть не может, это несусветная чушь, а не машинное замещение! Человек точнее, чем гусеница, может оценить срок созревания — это даже не смешно, за это не ругать, за это судить надо! Четыре раза переделывать техническое задание на репроцессор! А индекс, между прочим, растет, этот проклятый индекс потребности в синаконе…