Совсем не похоже было, чтобы Мэллар устал. Глаза его горели еще ярче, резали еще жестче, чем в момент встречи.

Пилот вспомнил, что заражен — и почему-то не обозлился. И даже огорчился не так чтобы чересчур. Но спустить это он Мэллару никак не мог.

— Так все-таки зачем ты это сделал?

Мэллар почему-то захохотал. И осекся, и опять захохотал, и снова осекся — так делают иногда совсем уже дряхлые старики после второго или третьего омоложения. И головой закачал из стороны в сторону.

— А ты не понял? Совсем ничего не понял?

— Нет.

— Теперь ты такой же, как и мы, — раздался вдруг хриплый натужный голос с одной из постелей. — И теперь тебе нужно то же, что и нам. Только не так срочно. А это очень большая разница.

Пилот резко обернулся на голос (отметив про себя, что от этого движения немного закружилась голова) и наткнулся на горячечный, насмешливый взгляд. В отличие от большинства больных, этот был укрыт простыней до подбородка, никто по нему не ползал, да и серверы его особым вниманием не баловали. Длинное, темное лицо было похоже на ритуальную деревянную маску, сработанную аборигенами системы Иегу, тех, что с косичками.

— Забыл представить, — сказал Мэллар. — Это Ченджи, Омуницио Станто Ченджи, южанин, как понимаешь. Планетный архитектор.

— Я говорю то, что и так сказал бы тебе Мэллар, если бы его не перебили, — прохрипел Ченджи. — Теперь для тебя главное не синакон, а мы. Ты теперь болен тем же, чем больны и мы, а мы называем это костяною чумой, и если сейчас ты улетишь отсюда с синаконом, это будет твоя личная подлость по отношению к нам — ты, только-только заболевший, спасаешь свою жизнь ценой всех наших жизней. Как тебе это нравится?

Мэллар кивнул:

— Вот именно!

— Но как же? — растерянно сказал Пилот. — Но как же это? Это значит, вы все нарочно заразили меня, чтоб спастись самим? А те тысячи жизней, а может быть, десятки или сотни тысяч жизней — попробуй пойми этого Интеллектора, что он имеет в виду, когда назначает индекс аж девяносто семь — те миллионы жизней для вас ничего не значат?

Ченджи конвульсивно задергался, попытавшись изобразить издевательский хохот, а Мэллар, наоборот, принял сочувственный вид и согласно закивал.

— Если бы вы знали, как я вас понимаю, — сказал он. — Это очень трудно — приучить себя не замечать всех этих индексов, не думать о тех, кого не знаешь, и заботиться только о себе, своих близких и своих друзьях. Это, я вам скажу, задача. Но есть усилия, которые просто необходимо прикладывать, если мы желаем добиться чего-нибудь в этой жизни или если мы просто хотим остаться людьми.

С других постелей раздалось мычание — кажется, одобрительное. Мэллар склонил голову в знак признательности.

— Нет! — остервенело крикнул Пилот. — Мы будем грузить синакон! И хватит об этом!

Самая большая сложность заключалась в том, чтобы уговорить бортовой интеллектор. Пилот называл его Симфотакисом, в честь дяди, известного симфодворника, да и вообще милейшего человека. Симфотакис никак не хотел покидать катер.

— Это мое тело. Вы бы тоже не согласились на полную ампутацию своего тела только потому, что кому-то не терпится полечиться.

Симфотакис не был антрофобом, бортовые интеллекторы редко ненавидят людей — слишком плотно они с ними общаются, но страдал от комплекса неполноценности перед высокими машинами и вымещал его на человечестве. А именно на Пилоте. Тот был слишком неопытен и категоричен, да и вообще, по мнению Симфотакиса, слишком ревностно относился к своим, совершенно ясно, ни к чему не обязывающим обязанностям. И столь странное распоряжение — покинуть катер — вызвало у него естественное чувство протеста.

— Пойми, Такис, — увещевал Пилот. — Если ты останешься здесь, все не уместятся.

— Это я понимаю, — соглашался Симфотакис.

— Милый мой Симфотакис, если все не уместится, значит, кто-то умрет.

— Это очень печально, но я-то что могу сделать?

— Всего-навсего выйти из катера.

Такис даже взвизгнул:

— Катер без меня — всего лишь груда металла и биопластика, вегикл без маневра.

— Да не нужно ему маневра. Ему всего-то и нужно пройти обратным путем. Ну вот ты сам скажи, какова вероятность пройти обратным путем?

— Девяносто девять и девятьсот девяносто семь тысячных процента. Но три тысячных остаются!

— Но ты же мудр, Симфотакис! Ты же понимаешь, что значит риск в три тысячных процента.

— Риск, возможно, невелик, — соглашался Симфотакис, — а ты обо мне подумал? У меня, между прочим, тоже кое-какие права имеются. Я, между прочим, тоже существо, а не думающая субстанция. И катер этот — мое тело. От меня неотъемлемое.

— Почему же неотъемлемое, — убеждал Пилот. — Тебе всего-то и надо сварганить себе какие-нибудь временные ходули, ведь ты же понимаешь, что если ты в катере останешься, все больные не вместятся.