Пророк заплакал.

Отвернулся от меня, но уходить не стал. Посидел молча, дождался, пока слезы перестанут литься. Почти успокоился. Затем вынул нож и начертил на ржавой стене силуэт сидящей собаки. Ловко у него вышло, ребята: вот хвост, вот стоящие торчком уши, вот лапы… Потом он принялся вычерчивать кутят.

Но тут пришел Шпиндель и принес нам шесть кубиков рафинада.

— Больше нет, извините.

Пророк мрачно посмотрел на него.

— Разве что вот еще парочка, — вольный торговец вынул из кармана добавку и торопливо смылся.

Пророк попросил у меня воды, налил в кружку воды и развел в жидкости сахар, всыпал в сироп свое лекарство из пластикового пакетика, что хранился в его нагрудном кармане.

Клещ лежал тихо, не подавал признаков жизни. А в остальном он выглядел как труп, вполне согласный со своей участью. Доктор постоял-постоял над ним с кружкой и принялся чесать в затылке.

— Что-то я не пойму, как в него всё это влить…

— Может, я запрокину ему?..

Пророк досадливо отмахнулся:

— Боюсь, захлебнется он тогда.

Проповедник любви опять почесал в затылке. Потом переносицу. Потом подбородок. Потом за ухом. Потом правое колено.

— Слушай-ка, у тебя ведь была «зуда». Ну, точно. С ней, может быть, получится.

— «Зуда»? У меня? У меня — «медуза», а не «зуда».

— Да не жалей ты ее. Она годами работает, притом частота использования не имеет значения. Не знаю, зачем тебе эта дрянь, но я же ее всего-то на пару минут прошу.

— Да какая «зуда», Пророк? Я не въезжаю!

Смотрит на меня, как баран на новые ворота.

— Да ты, надо полагать, совсем новичок в Зоне…

Чему-то, надо полагать, меня опять недоучили проклятые орденские инструктора.

— А что, сразу не видно было?

— Не знаю… Для меня все сталкеры равны. Если ты не понимаешь, объясню попросту: дай мне на пару минут ту медальку… у тебя завалялась такая маленькая медалька…

Медаль Михайлова — «зуда»? В упор не понимаю, ребята. Хоть об стенку башкой бейте.

Я вынимаю медальку и даю Пророку.

— Только… Пророк… хе-хе… ты про нее никому… это… хе-хе… такая штука… хе-хе…

— Полмиллиона, Тим, хо-хо, я всё знаю… хо-хо-хо… мне чужих бабок не надо… ахха-ха-ха-хо-хо… буду молчать…

Он сжимает металлический овал в кулаке и делает пальцами странные движения — будто разминает что-то. И чем дальше он это что-то разминает, тем больше мне хочется смеяться. Да не просто хочется, я то и дело нервно похохатываю.

— Кру-хахх-ха-хха-кху-и-и-и! — всхлипывает Пророк.

И тут нас обоих накрывает ураганным приступом хохота.

Пророк падает на пол, из носа и ушей у него идет кровь. У меня красные круги плывут перед глазами. Ржет до икоты сержант — не приходя в сознание…

— Сейчас… хахха-ха-ха-ха-ахха-ахха-хха… разолью… ху-хху-ху-ху!

Вдруг и у Клеща на месте плотно сжатых губ образуется щель. Смеется. Смеется!

Я успел влить раненому жидкости на пару-тройку глотков, обливаясь и обливая его. Он закашлялся, но все-таки сглотнул.

А дальше… дальше мы чуть не умерли, пытаясь затолкать «зуду» в контейнер. Мы сгибались и разгибались, стояли на четвереньках, бились головами об пол, пытались встать и вновь валились… Потом эта гребаная зараза чуть-чуть ослабила хватку, и Пророк парой ловких движений все-таки ее закупорил.

Сержант с Клещом лежали оба аки младенцы. Пророк пояснил:

— Побочный эффект: попавшего под «зуду» потом неодолимо клонит в сон… Брат сталкер… с этим не поспоришь. Пойду вздремну у себя, а ты — у себя. Через несколько часов Клещ должен будет очнуться, вот тогда и повозимся…

Он протяжно зевнул. Зёв — штука заразная, и я еще более протяжно, даже с какими-то постанываниями, ответил ему. Пророк поспешно вышел, захлопнув дверь.

Перед глазами плыло.

Я хотел проверить связь, а потом запереться, но заснул прямо с ПДА в руке. Только успел подумать: «Засыпаю…»

…июнь. Сумерки. Москва превратилась в дно теплого океана. Где-то высоко, выше университетского шпиля, выше Останкинской башни, бегут волны облаков. Дома, как разросшиеся кораллы, тянутся к свету. Солнце, устав жалит, нежит. Причудливые раковины машин увязли в придонном иле. Птицы скользят с дерева на дерево, вяло шевеля крыльями. Звенит фрегат асфальтовых морей, вспенивая стальным бушпритом пространство между рельсами.

Мы идем по сиренево-черемуховому бульвару. Высокие водоросли деревьев застыли справа и слева, от белой пены цветов — глазам больно. Ветер спрятался под веками у котов, вольно дремлющих в пыли.