— Но мне казалось, что именно этого ты и хотела. Я думал, ты хочешь жить в моем доме, чтобы я приглядывал за тобой.

— Я совсем не это имела в виду. Я торчу здесь целый день! Сколько можно?

— Еще один только час. Совсем чуть-чуть, — пообещал Тибо.

Взяв узел с ее одеждой, он поспешил через голые дюны на самую оконечность мыса, которую не видно было из гостиницы.

— Мне больше не нужны эти вещи! — сказала Агата.

— Но мы не можем их здесь оставить — найдут. Они должны исчезнуть вместе с нами.

Спрятав узел в кустах, Тибо обернулся. Там, откуда он пришел, стояла темнота, и ни один огонек не указывал дорогу назад.

Близилось время отъезда. Тибо медленно подошел к гостинице, зашел в свой номер и оделся потеплее.

— Хорошая ночь для рыбалки, — сказал он госпоже Лешмич. — Готовы ли мои бутерброды?

Хозяйка гостиницы протянула ему голубой эмалированный контейнер, очень похожий на тот, что Агата купила на Замковой улице, и две бутылки пива.

— Плывите на оконечность мыса, господин Крович, мой вам совет. Там наши ребята ловят самую жирную рыбу. Лодка привязана у нашей маленькой пристани. Вам помочь?

Тибо скромно отказался от помощи, с улыбкой пожелал хозяйке гостиницы спокойной ночи и поспешил в гараж к Агате.

— Тебе снова придется пробежаться, дорогая. Жди меня на оконечности мыса, я скоро буду.

Тибо снова поцеловал Агату в нос, посмотрел, как она скрывается в дюнах, и, набросив на шею оба одеяла, направился к пристани.

Отплыть от нее оказалось непросто. Тибо никогда не занимался греблей, и мысль о целой ночи в море наводила на него ужас. Он нервничал, и это было заметно. Когда он усаживался на среднюю скамью, лодка подпрыгивала и качалась, да и вставить весла в уключины получилось далеко не сразу. В окнах гостиницы виднелись головы посетителей бара. Стараясь не выглядеть перепуганным, Тибо оттолкнулся от пристани.

Чтобы выплыть из маленькой бухточки, ему понадобилось сделать с десяток не самых широких взмахов веслами, а когда лодка вышла в море, ее стал подгонять ветер. Добравшись до мыса, Тибо стал разворачивать лодку к берегу, насвистывая песенку «Парень, которого я люблю», пока не услышал ответные завывания Агаты и не увидел ее темный силуэт в прибрежной траве.

Тибо приналег на весла, и вскоре лодка въехала в берег, заскрипев днищем по песку. Тибо выпрыгнул из нее.

Агата прибежала к лодке, разбрызгивая воду во все стороны.

— Я здесь, я здесь!

— Да, милая, я тебя вижу. Умница девочка! Залезай в лодку. А я пойду заберу твою одежду.

Тибо некоторое время порыскал по кустам, царапая руки о ветки, но так и не смог найти узел. Наконец, Агата без спросу выбралась из лодки и показала ему, где искать.

— По правде говоря, узел у тебя прямо под носом. Типичный мужчина!

Они вместе вернулись к лодке. Тибо завернул Агату в одеяла и накормил ее бутербродами. На небе показались звезды.

— Тибо, ты знаешь, куда мы плывем?

— Примерно представляю.

— Ты сможешь отыскать путь?

— Наверное.

— Шансы невелики, да?

— У нас ведь вообще никогда не было шансов, Агата, так что это — самый верный наш шанс.

— Тогда поехали.

Тибо схватился за веревку, привязанную к носу, и развернул лодку в море и оттолкнул от берега. Управляться с лодкой в присутствии Агаты было совсем не то же самое, что под взглядами рыбаков, выглядывающих из окон гостиной. Они заставляли его нервничать, Агата же вселяла уверенность; рыбаки хотели, чтобы он опозорился, Агата — чтобы справился. Тибо положил перед собой карманный компас, который дал ему Гильом, взглянул на звезды и налег на весла. Говорить было больше не о чем. Он смотрел на Агату, Агата смотрела на него; поднялась луна и залила море своим светом; Тибо греб.

— Совёнок и Кошечка по волнам в новой лодочке вдаль плывут, — вдруг запел он, и допел песенку до самого конца, до «танцевали вдвоем на тихом морском берегу». [7] Агата была в восторге.

— Я, правда, не кошка, — сказала она.

— Да и я не совенок.

— Нет, Тибо, нет! Ты совенок, самый настоящий!

Так они и плыли через ночь.

Вероятно, о плавании в лодке по открытому морю можно было бы рассказать больше — в особенности в такой книге, как наша, где не одна страница уделена повествованию о концерте в парке или описанию путешествия самой обычной открытки из почтового ящика на Ратушной площади в главпочтамт и обратно. Все это события не очень интересные и вряд ли увлекательные — так что, поскольку совершенно очевидно, что наша история близится к завершению, читатель, возможно, полагает, что путь в Запятойск заслуживает более подробного рассказа. Может быть, читатель, ты и прав. Но дело в том, что море порой бывает очень скучным. Оно склонно к плоскости и однообразию. Одна волна, как правило, следует за другой, причем их размеры, форма и цвет весьма схожи, особенно ночью — а сейчас, как мы помним, именно ночь.

Как бы то ни было, в этой книге сам рассказ куда важнее, чем события, о которых идет речь, так что давайте просто условимся, что все шло более-менее одинаково следующие несколько часов — то есть примерно до начала первого, когда Тибо начал по-настоящему уставать после трех с лишним часов гребли.

Тибо не был гребцом, он был мэром и никогда не притворялся человеком спортивным. У него не было совершенно никакого представления, сколько еще предстоит грести — он помнил только, что Емко Гильом, который сам едва мог осилить путь от калитки до входной двери, говорил, что до Запятойска они доберутся к утру. Руки у Тибо болели, ладони покрылись мозолями. Он заметил, что все чаще останавливается, чтобы «свериться с компасом», и задумался, не мог ли Гильом просто-напросто послать их на смерть. В конце концов, если существовал один Геннадий Вадим, готовый унаследовать дом мэра, почему бы не быть и другому? Тибо вспомнил хмурого таксиста — идеальный сообщник! — и продолжил грести.