Тибо решил доесть суп. Под взглядом официанта, устремленным на его затылок и покрасневшие уши, на это ушло ужасно много времени. Больше он ничего не заказал. Даже не обернувшись, он жестом подозвал стоявшего у стены официанта, попросил счет, а когда счет принесли, присыпал его горкой монет (куда большей, чем требовалось) и быстро вышел вон.

Было холодно. По Замковой улице и Белому мосту кружила первая в этом году поземка. Вместе с Тибо она добралась до площади, на которой рабочие выключали до весны фонтаны. Тибо потуже затянул пояс пальто, надвинул поглубже шляпу и посмотрел через реку, туда, где злое серое облако готово было поглотить купол собора. Еще не было двух, но почти во всех окнах Ратуши уже горел свет. Тибо поднялся по лестнице. Агаты на месте не было. Тикали часы. Ветер швырял в окна пригоршни ледяных гвоздей. Темнело. Тибо оставил дверь между кабинетами открытой, но Агата так и не вернулась. В шесть часов добрый мэр Крович прибрался на своем столе, закрыл ящик на ключ и ушел в ночь. Откуда-то из другого конца коридора доносилось погромыхивание ведра Петера Ставо — далекое и печальное, как клич последнего журавля, улетающего на юг.

На продуваемой ветром трамвайной остановке все молчали. Люди стояли в очереди, подняв воротники пальто и сдвинув шляпы набок, чтобы защититься от снега, и не обращали друг на друга внимания. Наконец из мрака выплыл трамвай, светящийся, словно лайнер посреди ночного океана. Очередь двинулась к двери и втиснулась внутрь. Один только Тибо, стоявший в самом конце, вскарабкался на верхнюю площадку. Он сидел, сгорбившись, на передней скамейке: ноги вытянуты, воротник поднят, руки в карманах — а ветер всю дорогу дул ему в спину.

Людям, сидящим на ярко освещенной нижней площадке, ничего не было видно в окна, но Тибо видел вырастающие из темноты дома, фонари, проплывающие так близко, что можно было, протянув руку, стряхнуть тонкую полоску снега с ободка, отцов и мужей, возвращающихся с работы домой, открывающиеся двери, за которыми в гостиных играют дети, окна теплых кухонь, запотевшие от пара, идущего от тарелок с супом.

Когда трамвай подъезжал к шестой остановке, Тибо встал. На плечах у него лежал тонкий слой снега, ограниченный прямой линией, оставленной спинкой скамейки. Когда трамвай замедлил ход и свернул за угол, добрый мэр Крович неуклюже слез по скользкой лестнице. Ветер болтал колокольчик на березе из стороны в сторону, так что он почти — почти — звенел.

Тибо посмотрел, как он качается в тусклом фонарном свете, и отчего-то, бог знает, отчего, в голове у него всплыло слово «заунывно».

— Заунывно, — сказал он, толкнув блестящий обод колокольчика кончиками пальцев. Колокольчик тихо звякнул. — Заунывно, — повторил Тибо.

Он приподнял завалившуюся калитку, так, чтобы ее можно было открыть, и ступил на садовую дорожку. Ее синие плитки уже почти исчезли под тонким слоем мокрого снега, и Тибо шел осторожно, почти не сгибая ноги, чтобы не поскользнуться. Его следы отпечатывались в снегу черными дырами.

Он не стал зажигать свет и в темноте прошел на кухню, там снял пальто и встряхнул его. Ошметки мокрого снега разлетелись по всему полу и немедленно начали таять. Перчатки он сунул в шляпу, а шляпу положил рядом с большой железной плитой — к утру будут сухие и теплые. Потом сел за стол, поужинал черным хлебом и желтым сыром. Прочитал газету. Потом решил, что пора ложиться спать. Он лежал в кровати и слушал, как шум ветра затихает и превращается в глубокую темно-белую тишину, которая приходит с большим снегопадом. Что это значило? Что это могло значить?.. Затем наступило утро.

Тибо протер запотевшее зеркало над раковиной и уставился на свое отражение. Ему вдруг показалось, что на висках слегка прибавилось седины. Он опустил кисточку для бритья в обжигающе-горячую воду, поболтал и потер об мыло. Зеркало снова запотело. Тибо снял с крючка полотенце и протер его.

— Разноцветная, [4] — сказал он. — Разноцветная! Разноцветная! Разноцветная! — Потом он произнес это слово так, как произносила Агата: — Раз-ноцвет-ная. — Потом тише, почти беззвучно: — Раз-ноцвет-ная… — Мыло выпало из его пальцев и поскакало по фарфоровой раковине. — Раз-ноцвет-ная. — Пораженный Тибо уставился на человека в зеркале, и тот произнес одними губами: — Я люблю тебя.

Выскочив из «Золотого ангела», Агата побежала по Замковой улице, быстрее, чем когда-либо бегала любая уважаемая жительница Дота старше двенадцати лет. Она неслась так, словно была охвачена пламенем, и плакала, и рыдала так, что тушь струйками растекалась по лицу, и издавала странные всхлипывающие звуки, словно сломавшая ногу корова. Ее калоши скользили по обледеневшему тротуару, горло горело от рыданий, лицо, все в слезах и соплях, напоминало маску Медузы Горгоны. Так она пробежала по Замковой улице, через Белый мост, мимо почтового ящика, в который Тибо опустил ее открытку, и врезалась прямо в Гектора, который поприветствовал ее, сказав «Ох!» и прибавив какое-то неразборчивое проклятие. Агата его даже не заметила. Она отскочила, словно влетела в стену или в железный бок трамвая, она даже не взглянула на него, только немного пошатнулась, сделала шаг в сторону и бросилась бежать дальше. Однако пробежать она успела всего шаг, даже полшага, потому что ее нога еще не успела опуститься на землю, когда Гектор узнал ее и ухватил под локоть.

Агата обернулась кругом, словно костяшка счетов на проволоке, и снова врезалась в Гектора, уткнувшись лицом в его рубашку. Его распахнутый плащ почти сомкнулся над ее головой, он обхватил ее руками, удерживая и поддерживая, но она продолжала издавать все те же всхлипывающие звуки.

— Агата! — испуганно сказал Гектор. — Агата, перестань! Это я, Гектор. Что с тобой стряслось? Что случилось? Тебя обидели?

Агата вытерла мокрое лицо об его рубашку.

— Агата, что с тобой?