Собственно говоря, Агата добралась до площади как раз в тот момент, когда господин Марголис, надев пальто и утомленно вздохнув, начал спускаться по зеленой мраморной лестнице с четырьмя корзинками в каждой руке. Когда он выходил из Ратуши, бормоча что-то себе под нос и красный от напряжения, Агата придержала ему дверь, но едва ли его заметила. Разминувшись с ним, она застыла на пороге, и только шлепок закрывающейся двери по пятой точке заставил ее сделать следующий шаг.

Бедная Агата! Она сделала глубокий вдох, закусила губу, расправила плечи и отправилась вверх по лестнице с таким же видом, с каким Констанция О'Киф поднималась на эшафот в последней сцене фильма «Страсть в Париже», — только наверху ее ждали не глумливые крики кровожадной толпы и не жестокий палач, готовый связать ей руки и с усмешкой бросить в ужасные объятия гильотины. Агату ждало кое-что похуже: аромат тысячи цветов. Розы, расцветшие в декабре благодаря искусству работников оранжереи, хризантемы, фрезии, большеглазые маргаритки и десятки, десятки других цветов, названий которых она даже не знала, которые прежде ни разу не видела, заполнили ее кабинет и напоили воздух своим ароматом. А посередине всего этого, на ее стуле, в простой голубой вазе стояла великолепная белая роза. Агата нагнулась, чтобы поднять ее, и по стеклу стукнула маленькая белая карточка, привязанная к стеблю золотой лентой. На карточке было написано: «Разноцветная. Тибо».

Агата тяжело опустилась на стул, так что тот слегка откатился назад, а колесики жалобно пискнули. Так она и застыла: сумочка висит на локте, в руке ваза с розой; потом поднесла сжатую в кулак руку ко рту и заплакала.

Дверь на лестницу за ее спиной тихо закрылась. Это Тибо вышел из своего треугольного укрытия, где дожидался ее прихода. Он быстро подошел к столу, положил руки ей на плечи, склонился и поцеловал ее в макушку.

— Тише, тише! Все хорошо. Теперь все будет хорошо. Тише, не плачь. Разноцветная, разноцветная! Теперь я все понял. О, Агата, о, моя дорогая Агата! Разноцветная, разноцветная, разноцветная!

Агата отвела кулак ото рта (на костяшках остались следы зубов), опустила сумочку на пол и аккуратно поставила вазу на стол. На фоне кроваво-красных лилий за кареткой пишущей машинки роза выглядела очень строго и целомудренно. Не обернувшись, не подняв голову в ожидании поцелуя, ничего не сказав и вообще не издав ни звука, разве что тихо шмыгнув носом, Агата похлопала Тибо по руке, что по-прежнему лежала на ее плече. Спокойно, мягко, по-дружески. С жалостью.

— Разноцветная, — сказал Тибо. — Разноцветная.

Агата молчала и легонько поглаживала его руку.

— Разноцветная, Агата, разноцветная.

Она молчала.

— Агата, разноцветная?

Он не понимал, почему она не отвечает. Разве он не разгадал код? Разве он не заслуживает награды? Не снимая рук с ее плеч, он развернул стул, чтобы взглянуть ей в лицо.

— Не плачь. Больше не нужно плакать. Теперь ты будешь счастлива всегда. Ты подарила мне счастье, и я подарю его тебе. — Он поцеловал ее руку. — Тебе нравятся эти цветы? Все они для тебя. Жизнь в окружении цветов такая… — он сделал паузу, чтобы выудить из воздуха кавычки, — «разноцветная».

Агата почувствовала, что ее глаза снова наполняются слезами.

— Не плачь, ну не плачь же! — сказал Тибо. — Все хорошо. Теперь я знаю. Разноцветная. Я знаю, что это значит.

— Да, Тибо, я тоже знаю.

— Разноцветная.

Она подняла руку и прижала палец к его губам, чтобы он замолчал, но он, как полный болван, покрыл ее ладонь поцелуями и сказал:

— Я люблю тебя.

На эти слова, на самом деле, может быть только один ответ, и произнести его нужно быстро. Иначе очень скоро в воздухе повисает растерянное замешательство. А пауза длится. И длится. И превращается в томительную, неловкую тишину.

Агата отвернулась, медленно покачала головой и стала разглядывать пол. Наконец она проговорила:

— Я должна вам кое-что рассказать.

— Не нужно.

— Нет, нужно.

— Нет. Послушай, это же глупо. Я ничего не хочу знать. Это не имеет значения.

— Вы должны это знать.

— Нет. Лучше посмотри на эти цветы! — Тибо провел рукой над орхидеями, которые вдруг чрезвычайно его восхитили.

Агата промолчала.

Вниманием Тибо завладел горшочек с маргаритками, стоящий на другом конце стола. Он подошел к нему и зарылся носом листья.

— Значит, вы и Стопак, — сказал он, — решили попытаться начать все сначала? Это хорошо. Это… Ээ… Я рад за вас. Правда.

— Нет Тибо. Я ухожу от Стопака. Уже ушла. К другому.

— Когда же вы успели? Ведь вчера вы сказали мне… А теперь говорите, что у вас появился кто-то другой!

— Это не так. Я знаю его очень давно.

— И все это время… Все эти наши обеды!.. — Теперь в его голосе слышалась не только обида, но и злость. Агата возмутилась. Да, он имел право обижаться, но как он посмел злиться!

— Какое такое все время? — усмехнулась она. — Обеды, говорите? Вам денег жалко, да? — Она открыла сумочку, вытряхнула ее содержимое в цветы, заполонившие стол, выхватила из груды вещей кошелек и угрожающе взмахнула им. — Денег жалко?

— Агата!

— Так?

— Конечно же, нет, Агата!

Ее руки безвольно упали.

— Все это время… Все это время… И все эти обеды… Вы даже ни разу меня не поцеловали.

— Я не мог.

— Сегодня вы поцеловали меня впервые. Я была в вашем полном распоряжении. Я хотела вас так сильно, что вы могли взять меня, и я никому не сказала бы ни слова, только бы у меня был шанс хоть на миг назвать вас своим — но вы ни разу даже не поцеловали меня до сегодняшнего дня.