– Шо вы там говбрите, товарищ Бритва? – не расслышал Щученко.

– Да ничего особенного, не обращайте внимания. Насчет портретов.

– А портреть товарища Саулова я здесь приобресть не смог! – посетовал Щученко. – Непорядок!

– Да где ж его тут приобретешь. – посочувствовал я. – Так вот, я спросить хотел – а Новодворская-то тут у вас с какого хрена? Она же вроде как подругую сторону баррикад. или я что-то путаю?

– Тут хазус, товарищ Бритва, – серьезно объяснил Щученко. – Вот эта самая местная хражданка, она ведь просто вылитая моя мама! Ну просто копия!

– Ах вот в чем дело.

– Именно в етом! Я ж маму покойную так любил, так любил. Это ж она из меня человека сделала, воспитала настоящим, значить, коммунистом!

Я с интересом посмотрел на Ефима Макаровича. Значит, вот как выглядел бы сын Валерии Ильиничны.

Кроме портретов в комнате был небольшой столик, раскладушка, ночник с зеленым абажуром и подоконник с горой всевозможного хлама – пустые бутылки из-под шампуня, непишущие фломастеры и авторучки, спутанные провода, просроченные лекарства и прочий мусор. Не знаю, где полковник все это берет и зачем хранит у себя. Видимо, синдром Плюшкина.

Еще здесь был стеллаж с небольшим количеством книг и большим – видеокассет и компакт-дисков. Я принялся разглядывать названия и пришел в недоумение. Почти всю фильмотеку Ефима Макаровича составляла порнография.

– У, полковник, как вас развратила вся эта капиталистическая роскошь. – пораженно протянул я.

– Не подумайте дурного, товарищ Бритва! – замахал руками Щученко, выхватывая у меня кассету с двумя пухленькими блондиночками. – Ето я, значить, изучаю разложение вероятного противника, шоб быть в курсе положения дел. Ух, какая же хадость, какая же хадость! Вам ентого смотреть ни в коем случае не рекомендую. Защищено партией и правительством, карается по законам военного времени.

– А вам можно?

– Мне можно, – кивнул Щученко. – Я, значить, старый политработник, закаленный в боях, труде и личной жизне. Я выдержу. Я усе выдержу. Пройду значить, в одиночку через весь ентот похабный ад и не оплошаю. А воть ваши неокрепшие инопланетянские нервы могуть и дрогнуть при виде такого отвратительного капиталистического разврату.

– Так, значит, посмотреть нельзя? – попытался отнять кассету я.

– Ну хоть одним глазком?

– А зачем вам на енту хадость смотреть? – подозрительно прищурился Щученко.

– Зачем, воть скажите? Хотите, значить, подро. бности узнать? Так там вовсе и не на что драматизировать, ето я вам гарантировываю! Срам один и похабщина! Отдайте сюды и не берите больше.

Решив не поднимать бучу, а просто подождать, когда полковник уснет, я перевернулся вниз головой и зацепился ногами за крюк в потолке. По идее там должна висеть люстра, но люстры у Щученко нет – только ночник. Зато в подвале теперь люстра висит – Свя-тогневнев наконец озаботился сделать себе в лаборатории верхнее освещение. Ему-то хорошо, а вот я лишился привычного места отдыха – раньше-то я всегда в подвале спал, в полном комфорте. А тут попробуй усни, когда внизу храпит товарищ полковник.

– А вы как тут вообще поживаете, Никита Серге-ич? – спросил я ворочающегося Щученко. – Домой-то еще не надумали? Я могу вас переправить обратно, если хотите, хотя нет, сейчас не могу, меня же в правах ограничили. Зато Джемулан может. Попросить его?

– Нет, спасибочки, – сонно отказался полковник. – Дома и без мене есть кому о всемирной революции подумать, а тута без мене никак не обойдутся.

Я, между прочем, недавно в КПЛО вступил!

– Это что за зверь?

– Коммунисты Петербурга и Ленинградской области! – гордо расшифровал аббревиатуру Щученко.

– А почему Петербурга? – не понял я.

– Потому что это самая замечательная коммунистическая партия из тех, что еще остались в ентой вашей прогнившей стране Буржуинии! Там состоят самые твердые и ответственные коммунисты! Мне там очень понравилось! И меня там тоже очень ценят! Я для них уже целую кучу статей написал!

– Даже так? – поразился я. – И их что, где-то напечатали?

– В поганых интернетах лежать, на станице нашей дорогой партии. Там вы, значить, можете почитать мои статьи – я их под рабочим псевдонимом пишу – или можете вступить в партию. Рекомендую вступить в партию.

– Обязательно подумаю об этом, – пообещал я.

– А тут не об чем думать, товарищ Бритва. Встуиайте, значить, и никаких гвоздей. Нам инопланетные товарищи усегда пригодятся.

– Угу. Непременно. – пробормотал я, уже погружаясь в дремотное оцепенение.

Я проснулся в три часа ночи. Проснулся от тихого дребезжащего звука, доносящегося из прихожей. Телефон. Потянувшись вокруг Направлением, я почувствовал, что Святогневнева нет дома. Видимо, пошел с обходом. Щученко храпит как паровоз. На Джемула-на надеяться и вовсе нечего. Остаюсь только я.