Старуха вынесла грубо сбитую скамейку, смахнула съ нея пыль фартукомъ и еще разъ попросила барышню приссть, отдохнуть.

Маша, между тмъ, прислонилась къ стн и спросила:

– А что-жь это, бабушка, ты нын одна?.. Гд же старикъ-то твой?

– А ныншней зимою скончался, царство ему небесное!.. Какъ разъ это о Николинъ день прихворнулъ что-то съ вечера, а къ утру и Богу душу отдалъ.

– Ишь ты!.. И никого тутъ у васъ не было при этомъ? Одна ты?.. Никто ему помощи не далъ?

– И-и!.. Какая у насъ помощь, двушка? Богъ съ тобою!.. Не пришло бы ему поры – и самъ бы еще отошелъ; а какъ часъ насталъ и послалъ Богъ по душу, – ну и скончался!.. Да тихо такъ, Господь съ нимъ! Я и не слыхала, какъ отошелъ… Уморилась я съ нимъ съ вечера; вьюга была, снгъ. Я печку-то растопила, – спасибо, добрые люди подарили намъ осенью печечку эту самую; а то, допрежде того, таганомъ мы съ нимъ въ холода пробавлялись, никакъ не возможно было согрться. А тутъ, я растопила ее жарко, да такъ-то сладко уснула, что чудо! На зар просыпаюсь, слышу – смиренъ старикъ. Ну, думаю, полегчало знать: уснулъ!.. А какое уснулъ? Какъ разъяснло, я встала, да къ нему: а онъ-то ужъ холодный!.. Насилу одла я его, да расправила, на койк… А то и въ гробъ не уложить-бы.

– Значитъ, спокойно старичекъ померъ?..

Тихо?..

– Должно быть тихо… А можетъ, что и сказывалъ передъ смертью, да ослабъ, кричать не въ моготу было, – я и не слыхала… Тутъ, вдь, крикомъ кричать надо, когда море разбушуется. Мы съ нимъ, отъ этого реву да плеску, совсмъ глухіе стали. А въ ту ночь такая вьюга была. Волны да втеръ шумли ужасти какъ. А я, на бду, уснула крпко…

«И какъ это все просто, Боже мой! – размышляла княжна, прислушиваясь къ безхитростнымъ рчамъ старухи. Живутъ словно птицы, всю жизнь проводятъ въ какой-то нор; умираютъ – безпомощно и не ропщутъ!.. Не жалуются, – такъ и быть должно… Вотъ жизнь! Вотъ люди!.. А мы-то?.. Да запри насъ на три дня въ такое подземелье, такъ мы-бы пропали!»

– Ну и какъ же ты справилась, бабушка, какъ онъ померъ?.. По снгу-то, по морозу, чай трудно было?

– Что-жъ длать?.. Сходила я къ батюшк, прислалъ онъ гробъ, да двоихъ людей; сосди пришли тоже на помощь, къ вечеру и схоронили. А что снгъ, такъ мы ко всякой погод привычны! Не даромъ двадцать лтъ прожили въ этой хатк.

– Двадцать лтъ?!. – вскричала Вра.

– Такъ, милая барышня. Двадцать лтъ съ полугодомъ ровнехонько минуло, какъ мужъ ее своими руками выдолбилъ.

– Но зачмъ-же?.. Неужели вы были такъ бдны, что не могли жить хоть въ лачужк, да съ людьми?

– А на что намъ людей?.. Богъ съ ними!.. Отъ нихъ мало добра, а больше горя мы видывали. Прежде мы, какъ въ Одессу пришли, на Молдаванк много времени жили, а посл сюда перебрались… Оно и по бдности нашей, и по работ, по мужниной, здсь намъ было жить сподручнй. Старикъ мой былъ каменоломъ промысломъ. Вотъ онъ отсюдова камень вырубалъ, да свозилъ на продажу, и вырубилъ себ эту пещерку… Намъ тутъ хорошо жилось, пока въ силахъ онъ былъ. А вотъ, какъ оставить работу пришлось, да жить чуть что не однимъ подаяніемъ, – тутъ тяжеленько стало!.. Да и то свыклись! И свыклись, и добрые господа насъ не оставляютъ… Особливо дачники здшніе, дай имъ Господи здоровья!

Вра Аркадьевна нащупала въ карман портмоне; но, съ непрывычки, ей совстно было ни съ того, ни съ сего, вынуть и дать ей денегъ.

«Уходя положу на лавку, она и возьметъ ихъ», – ршила она.

Пока барышня засматривалась на море, удивительно быстро мнявшее цвта и освщеніе, горничная продолжала свои распросы и «бабушка» словоохотливо разсказывала ей всю однообразную свою жизнь.

Не по своей, а по господской и родительской вол шла она замужъ шестнадцатилтней двкой за человка лтъ подъ сорокъ. Потомъ стерплась и сжилась съ нимъ до того ладно, что какъ погорли они и крпко обднли, она свово старика не разлюбила, а пошла вслдъ за нимъ, на заработки. Пришли они въ Одессу; строилась она тогда, рабочіе были нужны, хорошо оплачивались, а жизнь, въ т поры, очень дешевая была. Посл – куда! Вдесятеро все дороже стало; а что ужъ нын длается, – люди сказываютъ, сама она ужъ много лтъ въ городу не бывала, – такъ и не приведи Богъ!.. Совсмъ бдному человку житья нтъ. И воровство, говорятъ, озорничество завелось – бда какое!..

– Вотъ то-то же! И не страшно теб здсь жить– то одной, бабушка?

– Ни чуточки!.. Чего же бояться? Взять у меня нечего; человкъ я убогій, старый; ото всхъ въ сторонк живу: зла никто на меня не можетъ имть…

Кому и за что меня обижать?.. Да ко мн мало кто и ходъ знаетъ. Вотъ лтомъ еще меня частенько господа навщаютъ; а что зимой, – я другой разъ по мсяцу людей не вижу. Разв что рыбаковъ. Заходятъ ину пору, такъ они же меня рыбкой надлятъ; а то и хлбца, крупъ какихъ, чего попрошу, они мн отъ сына, изъ городу, доставляютъ…

– А у тебя и сынъ есть? Зачмъ же ты съ нимъ не живешь?

– А зачмъ я буду у него заработки отымать? Онъ тоже, поди, не въ богатств живетъ, да и свою семью иметъ. А мн и здсь, благодареніе Богу, живется не по грхамъ… О-хо-хо!..

Она сокрушенно и продолжительно вздохнула.

Нту!.. Меня здсь никто не обидитъ и сама я къ своей хат, да къ морю привыкла. Я бы, кажется, теперь не смогла бы въ дом, взаперти, промежду стнокъ жить… То ли дло здсь! Солнце раннимъ утречкомъ тебя будитъ; мсяцъ вотъ, всю ночку свтитъ, вотъ какъ теперь… Ишь, благодать какая!.. Нту! Здсь мн хорошо. Здсь состарилась, – здсь и умру!