Не испытывая и тени неловкости, он лакомился объедками, приветливо и очень обыденно — как старинному знакомому — кивнул возникшей в дверном проеме Сане, дескать, заходите, чего ж стоять в дверях — примерно такой текст прочитала она в его тусклых глазах и ни с того ни с сего предложила: "Может, ты хочешь немного выпить и поесть?" — на что он без промедления кивнул. Она сбегала на кухню, торопливо собрала, что под руку подвернулось, — миску гороховой каши, пару анемичных рыбных котлет, ломоть отдельной колбасы, расстрелянный жировыми дробинами, бидон приторного чая, а также бутылку домашней вишневой наливки, наполовину разбавленной чистым спиртом, которую берегла на всякий (Бог его знает — какой) случай. Вот и выяснилось — какой. Он с аппетитом поглощал столовскую пищу (готовила Саня, между нами, скверно), съел все, они выпили по паре рюмок наливки, вино стукнуло Сане в голову, да и у него глаза заблестели, он с наслаждением курил забытые генеральским сыном сигареты, затягиваясь медленно и настолько глубоко, что лицо на излете затяжки выглядело совершенно бесщеким, но после второй сигареты он как-то быстро, вдруг, разом сник, стащил с себя свитер, джинсы, рубашку и улегся в кровать.

Он моментально заснул, а Саня еще долго сидела озадаченная странным поведением пришельца — обычно посиделки за столом имели продолжение, — но усталость сморила ее. Она выпила еще рюмку наливки — а ей-то куда себя подевать? — потом торопливо разделась, укрываясь за распахнутой дверкой шкафа. Она почему-то стеснялась этого человека, спавшего на спине, точнее сказать, его совиного взгляда: он спал, полуприкрыв веки, и, казалось, пристально наблюдал за ней откуда-то из глубин своих сновидений.

Не обнаружив в карманах ничего такого, что могло бы пролить свет на происхождение, местожительство или род занятий пришельца, она справедливо рассудила, что это не имеет значения, завтра он исчезнет, как и все прежние дорожные люди. Заснула она не сразу, все о чем-то беспокоилась, пока наконец не уловила природу этого беспокойства.

В вагончике пахло дымом. Наверное, печка пошаливает, как бы не угореть, встревожилась она, но, принюхавшись, определила, что на свою буржуйку возводила напраслину: запах имел слегка кисловатый, травяной, совсем не ядовитый привкус, он сочился откуда-то слева, где в темноте лежал человек и причмокивал губами. Она приблизила лицо к его теплому дыханию — да, запах дыма шел от него, от волос, от лица и, кажется, даже от острой ключицы, и Саня подумала: понятно, он же долго сидел там на ящике, и дым огородных костров впитался в него.

Дымы все десять дней праздничного майского цикла волнами накатывали на точку, после десятого числа они отхлынули — огородники разбрелись по своим работам и службам, — стало тихо и тепло. Саня в первый же будний день наведалась в город. В двухэтажном универмаге на центральной площади (универмаг плюс две вытянутые клумбы, напоминающие огородную грядку, плюс желтокирпичный исполком, наколотое на рапирье жало флагштока, окровавленное вечно вялым и выглядевшим несвежим полотнищем, плюс кинотеатр "Пламя" с покатой крышей), на втором этаже, в "мужском" отделе, она сделала несколько озадачивших персонал покупок, как-то: пара добротных рубашек пятидесятого размера, бритвенный станок с помазком, три пары носков и пару трусов; с последним предметом туалета у Сани вышла некоторая заминка; продавщица, метнув на прилавок разлинованные прямыми неизгладимыми складками образцы товара (собственно, три разновидности одного фасона: трусы антрацитные, грязно-синие и бежевые в цветочек), украдкой наблюдала за неловкостью покупательницы, нависшей над прилавком и не рискующей прикоснуться к товару. "Было б что под ними прятать", — философским тоном заметила продавщица, и Саня мгновенно почувствовала на лице отвратительный пятнистый ожог — на лбу, на щеках, на скуле: она всегда так краснела, горячими, походящими на симптом какой-то кожной болезни пятнами.

Он не ушел с утра, устремляясь вслед всем прежним дорожным людям, и через день не ушел, и через неделю — остался на точке, не испросив разрешения у хозяйки и не пробуя объяснить причины своего странного постоя; он поразительно легко вписался в мир предметов и веществ, из которых точка строилась, а занят он был дни напролет тем, что ничего не делал. Он набрасывал на плечи старое солдатское одеяло, запахивался, устраивался на своем насиженном ящике и не мигая смотрел в никуда, так он сидел дотемна, покрываясь дорожной пылью. Он ничего не говорил, не просил есть или пить, и на ночь глядя Саня кормила его чуть ли не силком, как капризного ребенка… В еде он был совершенно неразборчив, довольствуясь остатками столовских блюд, к приготовлению которых Саня начала относиться с большим старанием и даже иногда жарила картошку. Ел пришелец много, не обнаруживая предела насыщения.

День на третий за вечерним чаем Саня, растапливая за щекой шершавую конфетку-"подушечку", спросила, как его зовут, в ответ он поднял глаза от дымящейся кружки, морщинные трещины во лбу сделались глубже и рельефней, линии лица стали жестче, а углы заострились. После продолжительного размышления, аранжированного треньканьем чайной ложки, бессознательно завинчивающей крутой кипяток воронкой, он заговорил — впервые за все это время. Саня толком и не разобрала, о чем это он: будто бы своего исконного имени не знает, однако с тех пор, как себя помнит, ему сопутствует, шествуя где-то рядом и тем не менее с ним никогда не сливаясь, простое имя Сережа, так он торопливо представился и опять замолк. Шершавая и безвкусная оболочка конфетки наконец подтаяла за щекой, от приторной начинки у Сани заныл зуб мудрости, массируя щеку, она произнесла: "Сережа, Сережа, — как бы ощупывая имя рукой, и почувствовала — рукой — прикосновение чего-то ласкового, хрупкого — сережки березовые? Вот именно! — и добавила: — Хорошее имя, березовое какое-то". Глаза пришельца потеплели, он ласково провел ладонью по ее волосам, и на матовом лице Сани мгновенно вспухли горячие пятна расплесканного румянца.

Тем вечером он впервые — намеренно, осознанно — дотронулся до нее, их совместное лежание под жаркой периной было не в счет, Сережа засыпал мгновенно, а она отходила за дверку шкафа раздеться: пряталась от его ложного, невсамделишного взгляда из-под полуприкрытых век, ложилась и долго не могла уснуть, все никак не отпускало ощущение, будто спит она с ребенком. Это тем более странно, что внешне он ни малейшего повода к такого рода подозрениям не давал, он выглядел в компании перебывавших в этой кровати дорожных людей мужчиной не из последних… Вот разве что кричал по ночам.

Кричал он горько и беззащитно, с той легкой хрипотцой, какую накапливает в голосе к середине ночи изоравшийся младенец, эти странные звуки напоминали ритмично распахивающуюся воронку: уай-й-й, уай-й-й, уай-й-й.

Но утром он поднимался как ни в чем не бывало, ополаскивался по пояс под мощной и перекрученной канатом струей дворовой колонки, неловко подсовывая спину под крючок водометного ствола, жестоко растирался вафельным полотенцем, выкуривал сигарету натощак, набрасывал на плечи одеяло и отправлялся на свой пост, откуда хорошо просматривалась — что влево, что вправо — вся трасса.