Теперь он мог рассмотреть ее в спокойной обстановке: на вид лет тридцать с небольшим, симпатичное, миловидное лицо, в котором выделяются огромные зеленые глаза.

— Ни сколько, — покачал Сергей головой. — Это не продается.

— Жаль. Я бы купила. Принесла бы домой и…

— И — что?.. — спросил Сергей.

— И разорвала бы, — прошептала она, обращаясь скорее к себе самой, и вдруг опомнилась: — Извините… Просто с этой женщиной, — она кончиком пальца дотронулась до края листа, — я отныне не хочу иметь ничего общего. Вчера ее не стало, понимаете?.. — она вдруг тихо и без подготовки заплакала.

Совершенно растерявшись, он поднялся со своего стульчика, шагнул в ней, неловко потоптался на месте, осторожно коснулся ее вздрагивающего плеча:

— Ну полно, полно… Хотите я напишу ваш портрет заново?

— Что ж, наверное, такова жизнь, — едва слышно произнесла она, рассеянно глядя в сторону кафе; теперь за крайним столиком сидели мальчик и девочка, по виду школьники, пили лимонад, хохотали, размашисто жестикулируя. — Надо же, именно здесь все началось десять лет назад, в этой самой кафешке. Он подсел ко мне, слово за слово — познакомились… Поженились через год, — она горько усмехнулась. — Здесь все и кончилось. Я чувствовала в последнее время: что-то сломалось в нашей жизни, и наконец Аркадий сказал мне, что у него другая женщина. Да, вы, собственно, видели это вчера, — она присела на раскладной стульчик напротив Сергея и надолго умолкла. — Это трудно, как-никак девять лет супружеской жизни… Хм, так вы уже приступили? — слабо улыбнулась она, заметив, как его карандаш уверенно порхает над листком эскизного блокнота. — Получается?

— Пока не очень, — мрачно отозвался он, вырывая лист и комкая его, и в этот момент еще не догадывался, что первая неудача потянет за собой целую череду разочарований…

Она частенько забегала на Арбат ближе к вечеру, они шли гулять по здешним уютным переулкам, сидели в открытых кафешках, болтали о пустяках, он делал наброски, груда эскизов копилась в большой папке в его мастерской, однако ни в одном из них Сергей не находил чего-то важного… До тех пор, пока спустя месяц с момента их знакомства, они в своих прогулочных скитаниях по городу не добрели до его студии.

Она молча бродила по просторной и светлой, с высоким потолком, мастерской, перегороженной стеллажом, по верхней полке которого стелился, вываливаясь из приземистого цветочного горшка, густой плющ.

— Нет, это безнадежно, — мрачно заметил он, перебирая свои эскизы, захлопнул папку, бросил ее на диван, уселся на подоконник, перевернулся, свесил ноги на улицу и тупо смотрел с высоты пятого этажа, как внизу какой-то меланхоличный бассет в сопровождении грузной, с утиной походкой, шатенки пересекает улицу.

— Ты что? — она осторожно коснулась его плеча. — Жить надоело?

— Да в общем, похоже на то, — отрешенным тоном отозвался он. — Не очень-то хотелось в этом признаваться себе, ну да, видно придется. Я не более, чем обычная серость, владеющая кое-какими навыками ремесла. И все, что я могу, это рисовать дурацкие портретики прохожих.

— Нет-нет, ты тут ни при чем… — прошептала она, целуя его в висок, отступила вглубь мастерской, и до его слуха донеслись какие-то едва внятные шорохи, природу которых он не до конца уловил. — Ну вот, — тихо сказала она, — теперь я готова позировать.

— Готова? — переспросил он, и, глянув через плечо, вздрогнул: поглаживая пышно клубящуюся зелень плюща, она смотрела на него из-за зеленого полога точно так же, как месяц назад там, на Арбате. — Стой! — тихо скомандовал он, словно боялся спугнуть это ощущение свежего настроения, проступающего в ее взгляде, слез с подоконника, осторожно, бочком, бочком передвинулся к мольберту и толком не заметил, как пронеслось время. Положив на бумагу последний мазок, он бросил кисть, попятился к дивану, рухнул на него и, погрузившись в блаженную полу дрему, отдыхал — до тех пор, пока не ощутил на лице ее горячее дыхание:

— Ты просто сумасшедший, — прошептала она. — Ты разве не заметил, что все это время находился наедине с обнаженной женщиной?

— Теперь заметил, — улыбнулся он, привлекая ее к себе.

Проснулся он поздно, сел на кровати, недоуменно повертел головой, тронул подушку, которая, казалось, еще хранила тепло и пряный аромат ее лица. Вскочил, пробежался по мастерской. Нигде не было — ни ее, ни двух ее портретов. Он вдруг подумал, что даже не знает, где ее искать — ни адреса, ни телефона она не оставила.

Спустя две недели он нашел в своем почтовом ящике продолговатый конверт — приглашение в известную галерею на вернисаж. Отсидев рабочую смену на Старом Арбате, он пешком направился в сторону набережной — галерея располагалась где-то там, в одном из переулков, выходящих к реке… Он прошелся по вернисажу, разместившемуся в трех уютных белостенных зальчиках, и в третьем увидел свои листы. Они висели рядом, почти соприкасаясь краями тонких рам, и композиционно практически полностью повторяли друг друга — рыжий локон, щека с родинкой, уголок рта… Но изображены на них были две совершенно разные женщины.