– Это больно?

– Конечно! В этом все и дело! – Потом шлепнула его по животу. – Ну что ты, дурачок! От льда мочка занемеет, а иголку я прокалю на огне. – Она вскочила и побежала на кухню. Джон слышал, как она гремит там кусками льда. На полу около кровати, ближе к углу комнаты, сидел Единорог. Проклятый краб выглядел так, словно расплылся в улыбке в предвкушении интересного зрелища.

Дебби вернулась с пластиковой мисочкой, полной кубиков льда, влажным полотенцем и иголкой. Чиркнув спичкой, она подержала иглу над, огнем. Джон в это время зажимал мочку уха двумя льдышками. Потом она уселась на него верхом.

– Отлично. Поверни голову вот так. Чувствуешь? – ущипнула она мочку.

– Да, – ответил он. – Нет. Погоди. Нет, ничего не чувствую.

– Хорошо. Лежи смирно. Это одна секунда. – Она наклонилась с иглой наготове.

Он вспомнил, что именно так говорил ему дантист за мгновение до того, как боль в дупле коренного зуба чуть не помутила рассудок.

Острие иглы коснулось кожи. Бедра Дебби крепко стискивали ему грудь, мешая дышать.

– Будет немножко больно, – предупредила она, и игла вошла в плоть.

Это, должно быть, и есть любовь.

Слезы покатились из-под зажмуренных век. Он крепко прикусил нижнюю губу.

– Тихо, тихо, – г прошептала она. – Уже почти все. Игла прошла насквозь. Она вытащила ее с другой стороны и приложила к уху холодную влажную ткань, чтобы промокнуть капельки крови.

– Теперь еще раз, – предупредила она. Игла опять вошла в свежесозданное отверстие и осталась в ухе. – Я знаю парня, у которого пять серег в одном ухе. Ты не хочешь парочку?

– Нет! – воскликнул он прежде, чем эта идея могла укрепиться в ее сознании. – Одной вполне достаточно!

– По-моему, ты будешь просто замечательно выглядеть.

Наклонившись так, что волосы стали щекотать его лицо, она аккуратно принялась водить иглой в дырке – туда-сюда.

– Это чтобы отверстие не затянулось. Понимаешь, если оставить так, дырка быстро зарастает. – Она вытащила иглу и откинула волосы за спину. Джон увидел в каждой мочке ее уха по три сережки-гвоздика. Она вынула одну – слева. – Будешь носить эту. Это настоящий алмаз. Сырой алмаз, понимаешь? Но он тоже сверкает, видишь? – Она повертела серьгу перед глазами. Алмаз вспыхнул ярким блеском. Потом воткнула сережку в ухо – еще один уровень боли – и закрепила изнутри маленьким зажимом. – Вот и все.

О Пресвятая Дева Мария, подумал Джон. Кажется, я не кричал.

Она подхватила пальцем слезинку с его щеки и слизнула ее языком. Потом отложила в сторону инструмент пыток и прилегла ему на плечо. Пальцы продолжали поглаживать грудь.

Где-то посреди ночи, когда дождь барабанил в стекло, Джон проснулся и услышал сдавленные, страшные звуки. Она рыдала, повернувшись к нему спиной и уткнувшись в подушку. Он чуть-чуть шевельнулся, и плач тут же оборвался на странной ноте.

Он лежал, ощущая жжение под прикрытыми веками. Дебби Стоун выплакивала свою душу.

Стук в дверь. Очень настойчивый, нетерпеливый. Джон пошел открывать.

На пороге стоял отец Стаффорд.

– Вернулся наконец, блудный сын! Джон, ради Бога, где ты пропадал вчера? Отец Макдауэлл обыскался тебя! – Взгляд Дэррила вдруг замер, и Джон знал почему. – Джон! Скажи мне, что у тебя в ухе?

– Сырой алмаз, – ответил он и вернулся в ванную продолжать прерванное умывание ледяной водой.

Пятница. Восемь утра. Не прошло и получаса, как он вернулся к себе от Дебби.

– О-о, – протянул Дэррил, стоя в дверях. – Отлично. Теперь все ясно. Ты пропадаешь на весь день – и на всю ночь, никого даже не удосужившись предупредить, и вдруг возвращаешься с серьгой в ухе. Не мог бы ты объяснить… – Он запнулся и быстро обернулся через левое плечо. Джон ощутил приступ ужаса, потому что Дэррил неотрывно смотрел в коридор, откуда слышались шаги.

– Отец Ланкастер, – тихо проговорил монсеньер, отстраняя Дэррила. – Вы пропустили нашу встречу, назначенную вчера на десять утра. Я стучал вам в дверь, но не получил ответа, поэтому пришлась просить Гарсию вскрыть ее. Странно сказать, но вас тут не оказалось. Равно как и во всех иных местах, которые я смог проверить. Не могли бы вы просветить меня о том, где вы были?

– Я… – Сердце ухало как паровой молот. Что сказать, когда нет никакого оправдания? Или по крайней мере такого, что могло бы удовлетворить монсеньера. – Я… был у больного друга.

– О-о! – воскликнул Макдауэлл и бросил на Дэррила взгляд, полный издевательского сочувствия. – Джон, оказывается, был у больного друга! Весь день и всю ночь, не сказав ни слова и даже не оставив номера телефона, по которому мы могли бы найти его в случае необходимости. Разве не блестящий образец ответственности? – Он опять уставился Джону в лицо. За его спиной Стаффорд чиркнул пальцем по горлу.