Он чувствовал, как Нора из ребенка, жившего под защитой родного крова, постепенно превращалась в робкую, но очень богатую женщину. Целые месяцы проходили без единой заметки, иногда встречалась одна фраза о торжественном обеде или еще каком-нибудь событии. Было ясно, что Нора смертельно скучала в Эшерленде, и Эрик, заполучив ее, довольно быстро охладел.

Рикс умылся в ванной холодной водой и провел пальцем по глубоким морщинам вокруг глаз. Не стали ли они за день менее глубокими, лицо — менее бледным, а глаза — менее красными? Он чувствовал себя прекрасно, но все равно принял витамины.

В дверь спальни постучали, и Рикс открыл.

— Вставайте. — Вошла Кэсс с подносом: яичница с ветчиной, овсянка и кофе.

— Доброе утро. Извини, что проспал завтрак.

— Я кое-что вам оставила. Вы поздно легли этой ночью?

Она опустила поднос на стол, рядом с дневником Норы Эшер.

— Довольно поздно.

Если Кэсс и заметила дневник, то не подала виду.

— Мать хотела вас разбудить. Ей пришлось завтракать одной, но я убедила ее дать вам выспаться.

— Спасибо. Еда выглядит великолепно. А где был Бун этим утром?

— Не думаю, что он появился до рассвета. — Прежде чем Рикс успел дотянуться до тетради, Кэсс обернулась, чтобы налить ему кофе. — Любовь к покеру сильно вредит его банковскому счету. Что это? — Она кивнула в сторону дневника.

— Так… читаю кое-что.

— Выглядит очень старым. — Ее взгляд заскользил по странице, и она прекратила разливать кофе. — Где вы это взяли, Рикс? — спросила Кэсс, и по тону Рикс понял: она знает, что это такое.

Несколько секунд он не отвечал, но Кэсс смотрела прямо на него, и он понял, что не сможет ей солгать.

— Эдвин дал мне ключ от библиотеки.

— О, тогда… вам известно о книгах, которые принесли из Лоджии.

— Совершенно верно. И мне также известно о том, что Уилер Дунстан пишет историю дома Эшеров. Кэсс, почему ты не рассказала мне об этом?

Кэсс отставила кофейник в сторону, избегая смотреть на Рикса.

— Не знаю, — сказала она с тихим вздохом. — Я полагала… я просто не думала, что это важно.

— Неважно? — недоверчиво переспросил он. — Какой-то чужак шесть лет работает над историей моей семьи, а ты не думаешь, что это важно? Кэсс! Когда Бун рассказал мне, я чуть не подпрыгнул до потолка! Если кто и должен написать такую книгу, то это я, а не чужак.

— Дунстан никогда ее не закончит, — спокойно сказала Кэсс и подняла глаза.

— Но это, кажется, так встревожило отца, что он послал к нему адвоката.

— Ваш отец ценит свое уединение. Он хочет защитить имя Эшеров. Можно ли ставить это ему в вину?

Рикс помедлил с ответом. Лицо Кэсс выражало такую твердую уверенность, что он почувствовал, как склоняется к ее точке зрения.

— Нет, — сказал он. — Полагаю, что нет.

— В настоящий момент, — продолжала она, — любая публикация принесет вред семье. Рано или поздно репортеры пронюхают о смерти вашего отца. Они, не дай бог, заполонят весь Эшерленд. Но я надеюсь, что это будет после того, как поместье и дело перейдут в другие руки.

Рикс фыркнул, взял чашку и отхлебнул кофе.

— Кому папа отдает предпочтение? — спросил он, стараясь казаться безучастным. — Буну или Кэт?

— Не знаю. Эдвин думает, что мистер Эшер сделал выбор в пользу вашей сестры. У нее лучше образование.

Рикс отрицательно покачал головой.

— Не думаю, что она этого хочет. Кэт слишком увлечена своим нынешним занятием. — Следующий вопрос вырвался у него сам собой: — Она не употребляет наркотики?

— Насколько я знаю, нет. — Кэсс пожала плечами. — Кэт совсем не пьет, не считая случайного стакана вина. Она все еще слишком много курит, но это обычные сигареты, без всяких там штучек. После того, что случилось в Токио… — Она прервалась на полуслове.

Кэт схватили несколько лет назад при въезде в Японию — она должна была участвовать в показе мод — с двенадцатью граммами кокаина и унцией марихуаны в косметичке. Японская полиция крепко насела на нее, и шумиха продолжалась около месяца. Рикс, занятый в то время работой над романом о ведьмах под названием «Ковен», читал репортажи в газетах. На одной из фотографий Кэт, унылая и непричесанная, шла между отцом и Буном к лимузину, стоявшему перед полицейским участком. Уолен грозил тростью фоторепортерам, а Бун кривил рот.