– Вот-вот, и это тоже очень скверно. Будь на то моя воля, ты бы у меня уже сегодня заполучил бы увольнение из армии за недостойное поведение. Но, похоже, кое-кому из начальства не очень-то по вкусу, когда кавалеров Почетной медали пинком вышвыривают из армии. Догадываюсь, это вроде как скверно выглядит. А потому мы должны прикинуть, что с тобой делать. Есть предложения?

– Сэр, если вы выпустите меня из карцера, может, я бы на кухне или еще где поработал? – говорю.

– Никогда в жизни, Гамп. Я прочел все про твои эскапады с нарядами на кухню – вот здесь, в этом досье. Здесь говорится, что как-то раз ты взорвал целый титан, пытаясь там какую-то баланду сварить. Испоганил всю столовую. Армии это стоило руки и ноги. Ну уж нет – в моем гарнизоне ты и близко к столовой не подойдешь.

Затем он с минуту чешет у себя в подбородке.

– По-моему, Гамп, я нашел для тебя решение. Здесь я таких бузотеров использовать не намерен, а потому вот что я сделаю. Я отправлю твою большую жопу как можно дальше отсюда – и чем скорее, тем лучше. Это все.

Так меня перевели. Начальник гарнизона совсем даже не шутил насчет того, чтобы перевести меня в самое далекое место, какое он только сможет найти. Следующее, что я узнал, это что я приписан к армейской метеостанции на Аляске – причем дело было в январе. Но по крайней мере мне снова стали платить, а потому я смог посылать домой немного денег для малыша Форреста. По сути, я посылал домой почти все свое маленькое жалованье, потому как на что бы я, черт возьми, стал его на Аляске тратить? Да еще в январе.

– По твоему досье, Гамп, я вижу, что у тебя на службе было чертовски пестрое прошлое, – говорит дежурный лейтенант на метеостанции. – Ладно, просто сморкайся вовремя, и все будет в порядке.

В этом он, понятное дело, ошибался.

На Аляске такой колотун, что, если выйдешь на улицу и что-то скажешь, твои слова тут же сами застывают в воздухе. А если тебе нужно отлить, все это дело мигом в сосульку превращается.

Мне предполагалось заниматься чтением метеокарт и тому подобным, но через несколько недель начальство прикинуло, что я полудурок, и меня поставили драить все помещение шваброй, мыть до блеска унитазы и все такое прочее. По выходным я выходил порыбачить на льду, и однажды за мной погнался полярный медведь, а в другой раз – огроменный моржище, который сожрал всю пойманную мной рыбу.

Мы располагались в малюсеньком городке у океана, где весь народ почти все время в усмерть напивался – включая эскимосов. Эскимосы очень славный народец, если не считать тех случаев, когда они налимониваются и затевают на улице соревнования по метанию гарпунов. Тогда находиться где-то поблизости бывает просто опасно.

Как-то раз через пару месяцев я с несколькими другими чуваками вышел субботним вечером в городок. Вообще-то идти мне не хотелось, но я совсем мало где бывал, а потому решил пойти – так сказать, за компанию.

Мы отправились к салуну под названием «Золотая лихорадка» и вошли внутрь. Там была уйма всяких разных развлечений – народ напивался, дрался, дулся в азартные игры, а стриптизерша проделывала свой номер на стойке бара. Я вспомнил заведение со стриптизом «У Ванды» еще в Новом Орлеане и подумал, что, может, смогу послать Ванде какую-нибудь открытку. Еще я вспомнил добрую старую Ванду, ту, которая свинья, любимица малыша Форреста, и как она там. А затем, понятное дело, я стал думать о самом малыше Форресте. Но поскольку всякие там размышления – не самая сильная моя сторона, я решил перейти к действию.

Уже около семи вечера, но солнце сияет ярко, как это бывает у Северного полюса, и все лавки открыты. Большинство из них, понятное дело, салуны. Никакого универмага в округе не было, а потому я зашел в галантерейную лавку, где торгуют всем от золотых самородков до орлиных перьев. И в конце концов заприметил там то, что мне хотелось купить для малыша Форреста. Настоящий тотемный столб индейцев Аляски!

Это не был один из тех огроменных десятифутовых тотемных столбов, но в нем тоже фута три имелось. Он сплошь изрезан орлиными клювами, суровыми на вид индейцами, медвежьими лапами и тому подобным, а раскрашен дьявольски яркими красками. Я спрашиваю чувака за прилавком, сколько стоит, и он говорит:

– Для вас, армейских пехотинцев, у меня специальная цена, со скидкой. Одна тысяча, две сотни и шесть долларов.

– Черт, – говорю. – А сколько же он без скидки?

– Я бы знал, и ты бы тоже, – был его ответ.

В общем, стоял я там и прикидывал, что уже становится поздновато, а малышу Форресту наверняка хочется что-то обо мне услышать. Тогда я порылся в кармане, достал остатки своего жалованья и купил тотемный столб.

– А можете вы отправить его в Мобил, штат Алабама? – спрашиваю.

– Конечно – еще за четыре сотни долларов, – говорит продавец.

Черт, кто я был такой, чтобы спорить? В конце концов мы находились на расстоянии плевка от самого края света, а потому я снова порылся в кармане и наковырял денег, прикидывая, что их здесь все одно особо не на что тратить.

Я спрашиваю продавца, могу я послать со столбом записку, а он говорит:

– Конечно, но записка – это еще пятьдесят баксов.

Но я подумал: что за черт, это же настоящий антикварный тотемный столб индейцев Аляски, и я уже почти обо всем условился. Тогда я написал записку, где говорилось следующее: