Когда она в первый раз увидела это, то застыла в детском изумлении, открыв рот и вытаращив глаза. Она была бы не больше изумлена, если бы увидела летающее блюдце и его неземную команду.

Она была уверена, что Грант или выпал из машины и разбился насмерть, или находится мертвый внутри.

Чтобы подобраться к его машине, женщина должна была подогнать под нее свой «Ровер», так что его задние колеса опасно остановились на самом краю обрыва. Затем она взобралась на крышу, ее голова едва доставала до нижнего края передней дверцы «Эксплорера» справа. Она смогла дотянуться до дверной ручки и, несмотря на то, что находилась в невероятной позе, сумела открыть дверцу.

Наружу вылилась вода. Но больше всего женщину изумила собака. Дрожащая и несчастная, съежившаяся на пассажирском сиденье, она смотрела на нее со смешанным выражением тревоги и мольбы в глазах.

Женщина не хотела, чтобы собака спрыгнула на «Ровер» – она могла поскользнуться на гладкой поверхности и повредить лапу или шлепнуться и сломать себе шею.

Хотя было не похоже, что дворняжка собирается выкинуть какой-нибудь собачий номер, она предупредила ее, чтобы та не трогалась с места. Она слезла с «Ровера», подогнала его вперед на пять футов, развернула так, чтобы фары освещали почву под «Эксплорером», снова вышла из машины и позвала собаку, предлагая спрыгнуть на песчаное ложе реки.

Ей пришлось долго уговаривать Рокки. Пристроившись на краю сиденья, собака набиралась мужества, чтобы спрыгнуть. Но, почти решившись в очередной раз, она в последний момент отворачивала голову и пятилась назад, словно видела перед собой глубокое ущелье, а не всего лишь десяти-двенадцатифутовую высоту.

Наконец женщина вспомнила, как Теда Давидович часто разговаривала со Спаркль, и попыталась применить тот же подход к этой собаке:

– Ну давай же, миленький, иди к маме, иди. Моя маленькая милочка, моя маленькая, хорошенькая крошка... – В машине наверху дворняжка навострила уши и взглянула на нее с некоторым интересом. – Ну давай же, моя дорогая малышка... – Собачка начала дрожать от возбуждения. – Ну приди к своей маме, маленькая... – Пес присел на сиденье, напряг мускулы, приготовившись к прыжку. – Ну прыгни же, малыш, и поцелуй свою маму, маленький, умненький песик...

Она чувствовала себя настоящей идиоткой, но собака прыгнула. Она вылетела из раскрытой дверцы «Эксплорера», зависла, словно изящная арка, в ночном небе и приземлилась на все четыре лапы.

Пес был настолько поражен собственной отвагой, что сначала взглянул вверх на машину, а затем, словно в шоке, повалился, тяжело дыша, набок.

Она должна была втащить собаку в «Ровер» и уложить в грузовом отсеке сразу за передним сиденьем. Собака немедленно выкатила на нее глаза и лизнула руку.

– Ну и странное ты существо, – сказала женщина, и собака вздохнула.

Затем пришлось снова обойти «Ровер», подогнать его под застрявший «Эксплорер» и влезть в него, чтобы обнаружить Спенсера Гранта, практически без сознания, уткнувшегося в рулевое колесо.

Он что-то бормотал кому-то, словно в полусне, и она стала размышлять, как сможет вытащить его из «Эксплорера», если он вскоре не очнется.

Она пробовала разговаривать с ним, осторожно трясла, но не получила никакого ответа. Он был в угнетенном состоянии духа и дрожал, так что не было никакого смысла плескать ему в лицо водой, зачерпнув ее с днища.

Его раны нужно было как можно быстрее обработать, но не это стало основной причиной, по которой она решила втащить его в «Ровер» и увезти отсюда. Его разыскивали опасные люди. С их возможностями, даже задержанные погодой и топографией местности, они найдут его, если она быстро не перевезет его в безопасное место.

Грант разрешил ее дилемму, не просто обретя сознание, а буквально взорвавшись, выйдя из своего неестественного сна. С глубоким вздохом и беззвучным криком он выпрямился на сиденье, вмиг покрывшись потом и вздрогнув так сильно, что у него застучали зубы.

Они были сейчас лицом к лицу, разделенные лишь несколькими дюймами, и даже при слабом свете она увидела ужас в его глазах. Хуже того, в них была мрачность, которая передавала его дрожь в глубину ее сердца.

Он говорил настойчиво, хотя истощение и жажда сводили его голос к хриплому шепоту:

– Никто не знает.

– Все в порядке, – сказала она.

– Никто, никто не знает.

– Спокойнее, с вами будет все в порядке.

– Никто не знает, – настаивал он, казалось, его сжигали страх и беда, ужас и слезы.

Ужасная безнадежность наполняла его искаженный голос и каждую черточку его лица до такой степени, что женщина утрачивала дар речи. Бессмысленно было утешать человека, которому определенно являлись тени бедствующих душ в Царстве теней.

Хотя Спенсер смотрел ей прямо в глаза, казалось, что он вглядывается в кого-то или что-то, находящееся далеко от него, и изливает поток слов скорее себе самому, нежели ей: