— Погоди, — сказал Вулф, подойдя к Джессике и положив ладонь на ее руку. — Возьми спичку. Теперь чиркай тем местом, где огонь будет гореть сильнее всего. Вот здесь металл чистый, на нем нет копоти и жира, которые пачкают кончик спички.

Говоря это, он быстро и резко провел по плите спичкой. Та мгновенно вспыхнула.

— Видишь?

Джессика через плечо взглянула на Вулфа. Горящая спичка отражалась в его глазах. Контраст между пламенем и темной синевой радужной оболочки заворожил ее, как и длина его прямых ресниц и четко выраженные дуги бровей. А энергия и ум, светящиеся в его глазах, привлекали даже больше, чем танец пламени.

Странная, трепетная дрожь, зародившись под ложечкой, снова прошла через ее тело.

— Джесси?

— Да, я вижу…

— Что ты видишь? Ты вроде как немного не в себе.

— Немного… потрясена.

— Тем, что зажглась спичка?

— Нет. Тобой… Я только сейчас поняла, какой ты красивый.

Глаза Вулфа расширились, затем сузились. Пульс на его шее забился чаще.

— Я хочу сказать, что я всегда это знала, — продолжила Джессика. — Все, от герцогини до горничных, только и делали, что расхваливали твою внешность, но сама я этого фактически не видела. Это способно вызвать потрясение — вот так внезапно увидеть тебя, так, как, наверное, видели они.

Она как-то неуверенно засмеялась.

— Не смотри на меня так. Я чувствую себя глупо. Ну как могла я просмотреть то, что было очевидно для многих!

Джессика дернула рукой, потому что огонь дошел до пальцев. Она бросила еще горящую спичку на плиту и поднесла пальцы к губам.

— Ты обожглась? — спросил Вулф.

Джессика сначала подула на пальцы, затем посмотрела на них.

— Совсем немножко.

— Дай мне взглянуть.

Он наклонился и пробежал кончиком языка по подушечкам пальцев. Когда он поднял голову, на ее лице застыло выражение ужаса или отвращения.

— Не надо так ужасаться, — произнес Вулф быстро. — Так поступает кошка со своим глупым котенком.

Джессика открыла было рот, но не издала ни звука. Вульф заметил, как она содрогнулась. Он отвернулся и резким движением руки зажег новую спичку.

— Идите распакуйте чемоданы, ваша милость, — сказал он, разжигая плиту. — Сегодня виконтов дикарь сам приготовит ужин.

Джессика поежилась. Она не поняла, почему теплый и ласковый голос Вулфа вновь стал таким далеким и холодным.

— Вулф! Что я сделала?

— Когда распакуешь, захвати что-нибудь из твоего аристократического постельного белья и постели себе возле печи. Монашенка вроде тебя не позволит себе спать рядом с мужчиной, тем более с таким дикарем, как твой муж.

Вулф встал. Позади него ярким оранжевым пламенем пылала плита.

— Но… — начала она.

— Ты говорила, что если я устану от твоей компании, ты оставишь меня в одиночестве, — перебил ее Вулф, захлопывая дверцу плиты. — Сделайте это, леди Джессика. Сейчас.

Даже у аристократов есть здравый смысл. Джессика подобрала юбки и двинулась в спальню. Но и там она не обрела покоя.

За окном громко завывал ветер…

Вулф наблюдал, как Джессика стирала, склонившись над корытом под навесом возле дома.

— Надеюсь, ты помнишь, что рубашку ты стираешь, а не просто превращаешь в клочья, — заметил он.

— Я не вижу большой разницы между этими двумя процессами.

— В твоем исполнении разницы действительно нет. Скажите мне, ваша милость, когда слуги выполняли полезную работу в доме лорда Стюарта, чем занимались вы?

— Я читала, играла на скрипке, присматривала за людьми, вышивала…

— Слава богу, — прервал ее Вулф, — это уже что-то полезное. Означает ли это, что ты сможешь зашить рубашку, после того как раздерешь ее по швам под видом стирки?

— Что ты предпочтешь: вышить тебе инициалы, герб или цветы в якобинском стиле? — спросила Джессика радостно.

Вулф издал возглас, выражающий отвращение.

Джессика старалась не поднимать голову от корыта. Она знала, что увидит, если посмотрит на мужа: холодные глаза и суровую складку у рта. Именно таким он был постоянно в течение трех последних дней после того, как он напугал ее, пробежав языком по кончикам обожженных пальцев.

И все эти три дня она ходила с неизменной улыбкой, от которой у нее уже болело лицо.

К сожалению, сейчас болело не только лицо. Она чувствовала себя страшно измотанной, как после путешествия в дилижансе. Если она не качала воду для стирки и полоскания белья, она носила ее бадьей к плите, чтобы согреть. От плиты она тащила бадью под навес, наполняла водой огромное корыто, становилась на колени и начинала тереть и скрести каждую вещь. Обычно лишь на третий или четвертый раз после пристрастного осмотра Вулф был удовлетворен чистотой рубашки.