Они уходили. Мимо заброшенной песочницы за кустарником. Вдоль однообразных зданий. Через проспект. Потом дворами. По тротуарам наклонных шоссе.

Город был поразительно тих. Его редкие шумы казались робкими. На улицах было мало людей. Ничто не омрачало их путь.

Лёгкий ветерок струился им навстречу. Он странным образом пьянил и заставлял их сердца биться. Он нёс с собой чудное, переполненное десятками ароматов благоухание. Запах цветений, первых, молодых, опьяняющих. Множеств цветений, источающих тонкое дуновение истомы и неги. Надежд и стремлений. Силы. Свободы. Желания. Аромат хрупких цветов, в эту пору столь могущественных, что могли подавить вонь и миазмы города. Он, казалось, вёл за собой Аню и Спирита. Этот запах уходящей Весны.

*************

Я не могу больше так! Ты опять молчишь? Теперь ты молчишь всегда. Будто тебе давно нечего сказать мне. Будто я недостойна твоих слов.

Но я больше так не могу! Ты стал совсем неживым. Ко всему равнодушным. Тебя не трогает ничего. Даже сны, о которых ты позабыл. Как будто.

Я могу смириться с тем, что тебе безразличен текущий кран. Замок, который заедает. Неприятно, но пусть. Пусть неприятно, что тебя коробит – как не старайся скрыть – когда мы покупаем мне что-то на твой взгляд чересчур дорогое и не столь необходимое. Ведь я не могу голодать, когда нет денег, не понимаю, как можно сидеть и ждать вожделённых крох за труды, когда в доме нечего есть.

Но, пускай. Я могу, давно пробую тебя понять. Научиться. Такому терпению. Нищете.

Было б во имя чего.

Но тебя не трогаю я. Ты смотришь на меня, как будто сквозь. Если вообще посмотришь. Теперь отодвигаешься ночью к стене, если я коснусь тебя. А когда я говорю, ты, кажется, вот-вот заткнёшь уши. Ты хочешь, чтоб я не мешала. Сидеть. Уставиться в стенку. Ничего не видеть. Не делать ни шага.

Ты проводишь дома целые дни. Тебя злит, что приходиться много вязать, а потом бегать, искать за это какую-то выручку. Но когда ты не занят этим, ты просто сидишь. Последние дни не делаешь даже гимнастику.

Я знаю, тебе тяжело. Я знаю, в чём-то я виновата. Но тебя невозможно растормошить. Я вижу, что я не нужна тебе. Мне страшно – ты смотришь сквозь – я чувствую себя пустотой. Чувствую, что меня нет.

Для тебя никого нет. Что с тобой? До чего ты дошёл?

Когда Джека, твоего любимого Джека раздавила машина, ты даже не пошёл взглянуть, вдруг он жив. Макс тащил его, всего окровавленного, перерубленного, Макс закапывал его. А ты сидел, как истукан, когда мы уходили его хоронить. А когда мы вернулись – я не знаю, что со мной творилось тогда – ты спокойно варил себе кофе. Деревянной палочкой помешивал в джезве. И ни разу не спросил потом, куда я убежала тогда, где провела ночь, с кем. Как ни в чём не бывало, встретил меня утром. Тебя всё устраивает, всё на свете.

Или ничего тебе не мило.

Я устала каждую секунду ощущать твой безмолвный укор. Будто я обокрала тебя, разрушила твою удивительную жизнь. Будто я виновата в смерти Джека.

Если б ты ругал меня. Даже без вины. Если б ты говорил мне, что тебе плохо. Если бы требовал, чтобы мы вдвоем жили для снов. Если б тебе, хоть немного было легче оттого, что я рядом.

Я бы вынесла всё.

Но я тебе не нужна. А порой тебе ненавистна.

Может, ты болен. Может, вправду создан только для снов. Я не знаю. Чувствую только, что ничего не могу изменить. Ведь ты не хочешь, чтоб я что-нибудь изменила.

А я устала. Я не могу больше так! Не могу! Не могу! Ты слышишь? Ты меня слышишь?!!!

Он молчал.

— Прости, если я виновата. Что ты потерял сны, ничего не получил взамен. Прости, если это я принесла тебе опустошение, боль. Джека прости, если сможешь, сама себе никогда не прощу. Я ухожу. Возвращайся к себе, или, если хочешь, живи здесь, хоть до приезда Милы. Мама или Макс отдадут тебе деньги за то, что удалось продать из последней партии. Я ухожу. Прости. Прости.

“Прощай”, – не выговаривали губы. Аня остановилась, руки её дрожали.

Спирит молчал. Сидел неподвижно. Но не отводил взгляда. С трудом набравшись смелости высказать слова, что копились в ней долгие дни, Аня не решилась бросить их ему в лицо, говорила в сторону. Но знала – он не отводит взгляда. Чувствовала боковым зрением. Кожей.

Был ли он безразличен или с болью впитал каждое слово? Аня ответила на взгляд, силясь проникнуть сквозь покров его молчания. На секунду ей почудилось, что их глаза, как некогда, соединила незримая линия, и он с неистовым желанием тянет её к себе. Но, нет, она ошиблась – который уж раз – его зрачки были равнодушно прозрачны. Они отталкивали, как зеркало. Тягостное безмолвие готовилось раздавить Аню.

Он не произносил ни слова. Его ответ был на редкость красноречив.

Она ждала чего-то другого? Да, до последних секунд ждала. До последних секунд надеялась. Аня подавила комок в груди. Торопливо свела молнию на раздутой сумке, неловко протащила её, сорвала с вешалки куртку. Выскочила вон. Дверь, скрывшая её, мрачно тряханула всю квартиру. Дрогнули даже стёкла окон.

Спирит сидел, не меняя, позы. Без движенья. Только взгляд его постепенно терял ясность. Всё больше туманился. И совсем угас.