Сняв пиджак, он облачился в длинный поварской передник и принялся разгружать сумку.

— Я подумал, что начнем с salade tiede [1] с паштетом из гусиной печенки, а потом твое любимое… — Он достал сочную ножку барашка. — С чесночком и фасолью. А закончим… — тут он развернул и показал два свертка с сыром, — брийя-савареном и славным терпким чеддером.

— Лучше не придумаешь, — восхищенно заметил Саймон, доставая из холодильника бутылку шампанского. — Ну как, нарушишь старую привычку?

Эрнест оторвался от чистки чеснока.

— Пожалуй, один бокал в порядке поощрения, — согласился он, откладывая нож.

Саймон хлопнул пробкой и наполнил два бокала.

— Твое здоровье, Эрн. Спасибо за все это, — произнес он, обводя рукой составленные у стены ящики.

— Счастья тебе, дорогой. Не очень жалеешь уезжать, не так ли? Ты никогда не чувствовал себя здесь дома.

— Думаю, что так.

Оба выпили.

— Да будет позволено мне сказать, — заявил Эрнест, — состояние наших брюк не соответствует нынешнему вечеру. Не сочетается с вином.

Саймон взглянул на серое пятно из сигарного пепла на штанине и попытался его стереть.

— Нет-нет-нет! Ты втираешь, а не вытираешь. Что сказал бы наш портной? Ступай наверх и переоденься, пока я занят здесь. Брюки не убирай, займусь ими завтра.

Захватив бокал, Саймон поднялся в главные покои, как их неизменно называли декораторы. Здесь еще сохранился слабый запах духов Кэролайн. Он прошел вдоль ряда встроенных шкафов, где она хранила последние несколько дюжин платьев, не поместившихся в гардеробной. Раздвинул дверцы. На полу куча торчащих в разные стороны вешалок рядом с ненужными фирменными пакетами «Джозеф», «Макс Мара», «Сен-Лоран» — скомканными глянцевыми сувенирами из доброй половины модных лавок Найтсбриджа. В углу валялась пара бежевых с черным туфель «Шанель», подошвы потерты самую малость. Почему она их бросила? Взяв в руки туфли, Саймон заметил на одном каблуке небольшую царапину: из-за едва заметной царапины двести пятьдесят фунтов выброшены на ветер.

Он положил их и стал раздеваться, бросая одежду на кровать с четырьмя столбиками. Для нового дома Кэролайн она была слишком велика, и Саймон лениво подумал: кто же будет спать в ней после него? Он всегда ненавидел это проклятое сооружение с его плиссе, гофре и вздымающимися пологами, чувствуя себя вторгшимся в выставочный будуар. Да и весь дом вызывал в нем такое же ощущение.

Войдя в ванную, он поглядел на свое отражение в большом, во весь рост, зеркале — средних лет голый мужчина с бокалом в руке. Господи, да он выглядит старше своих сорока двух! Усталые глаза, у рта глубокие морщины, седина в одной из бровей, седые волосы начинают проглядывать и в гладкой черной шевелюре. Еще несколько лет, и он станет похож на грушу. Если не займется чем-нибудь посерьезнее, нежели редкая партия в теннис. Он втянул живот и выпятил грудь. Вот так. Продержаться так следующие десять лет; меньше есть, меньше пить — намного меньше; ходить в спортзал. Скучища. Он выдохнул, допил шампанское и, не глядя больше в зеркало, встал под душ. Постоял пятнадцать минут под хлещущей по затылку и шее водой.

Он уже заканчивал вытираться, когда в спальне зазвонил телефон.

— Ресторан «Chez nous» [2] открыт, — доложил Эрнест. — Через полчаса можем начинать.

Саймон надел старые бумажные брюки и поношенную шелковую рубашку, которую Кэролайн неоднократно покушалась выбросить, и босиком спустился в кухню. Ступая по прохладным гладким плиткам пола, он вспомнил о далеких отпускных днях в теплых краях.

Эрнест украсил стол свечами и бутонами белых роз на плоском блюде. Рядом с местом Саймона стоял ящик «Партагас» и лежали щипчики для обрезания сигар. Из спрятанных в стене колонок доносился фортепьянный концерт Моцарта. Саймон почувствовал себя чистым, отдохнувшим и голодным, достал из холодильника шампанское.

— Эрн? — спросил он, поднимая бутылку.

Когда Саймон стал разливать шампанское, Эрнест обратил внимание на его босые ноги.

— Вижу, у нас сегодня богемное настроение, — отметил он.

— Ну прямо бродяга, правда?

Саймон улыбнулся.

— Кэролайн хватил бы удар.

Эрнест вытер руки о передник и взял бокал.

— В том-то и беда, — произнес он, — что тебе всю жизнь приходится иметь дело с чувствительными созданиями, имеющими привычку закатывать истерику. Причисленные к лику святых члены исполнительного комитета, клиенты, эти ничтожества в Сити, этот ужасный старый недоросль, возглавляющий, как считается, творческий отдел — не знаю, почему он думает, что никто не замечает, как он каждые полчаса бегает в туалет и выходит оттуда с мокрым носом. Если хочешь знать мое мнение, скажу, что все они доставляют больше хлопот, чем того стоят. — Ему удавалось смаковать шампанское, сохраняя презрительное выражение. — Но ты, разумеется, меня об этом не спрашивал.

Эрнест поставил бокал и принялся яростно взбивать соус к салату, пока оливковое масло и уксус не вспенились. Окунув в миску мизинец, облизал его.

— Вкусно.

— Бизнес есть бизнес, Эрн. Вряд ли могут нравиться все, с кем имеешь дело.

Эрнст положил тонкие ломтики паштета на чугунную сковороду.

— Ладно, не дам им испортить нам ужин.

Он полил салат соусом и встряхнул его быстрыми ловкими движениями. Вытер пальцы и заглянул в сковороду.

— Знаешь, если перегреть, все пропадет. Паштет растает.

Разложил салат на две тарелки и, как только края ломтиков паштета запузырились, снял сковородку и выложил мягкие кусочки поверх листьев салата.

Саймон взял в рот свежий холодный лист салата и теплый сочный кусочек паштета. Эрнест тем временем, зажмурив глаза, с наслаждением вдыхал аромат вина.

— Нравится? — подмигнул Саймон. — Если верить кулинарным книгам, нам бы следовало пить сотерн.

Прежде чем ответить, Эрнест подержал вино во рту.

— Райский напиток. Не будем отсылать его назад.