— Вы здесь не хозяин. — Повертев в руках пустой стакан, Крауч развалился на стуле. — Или это ваш следующий план? Со вкусом обновить старое кафе для туристов?

Саймон мгновение поколебался: не уйти ли? Но раздражение взяло верх. Он присел.

— Вы сами всего лишь турист. Только торчите здесь дольше других. Вы такой же местный житель, как и я, только к тому же еще и ханжа. Я имею в виду всю эту чушь об ужасах прогресса в вашей колонке. Прогресс хорош, если он вас устраивает.

— Неужели?

— Разумеется. У вас телефон, факс, электричество, полагаю, есть ванная. Это что, не прогресс?

— Как вы тогда назовете нашествие в эти деревни людей, которые переделывают на свой лад дома, чтобы жить в них от силы пару месяцев в году?

— Вы, я полагаю, предпочли бы, чтобы они сгнили. Вам не хуже меня известно, что молодежь уже давно покидает деревню, потому что предпочитает работать в городе, а не трудиться на земле. Без туризма некоторые из этих деревень вымерли бы.

— Где-то я все это уже слышал, — презрительно ухмыляясь, заметил Крауч.

— Между прочим, все это правда.

— Выходит, мы должны примириться с площадками для гольфа, модными лавками, безобразными виллами и автомобильными пробками — полагаю, вы имеете в виду это, когда говорите о спасении деревень от вымирания?

— Туризм — это факт жизни. Он может быть плохо или хорошо налажен, но его нельзя не замечать или надеяться, что он исчезнет.

— Как вам, мистер Шоу, известно, ко мне это не относится.

У Саймона кончилось спиртное и иссякло терпение.

— Согласен. Вы обливаете его грязью и за счет этого живете. Правда, порой вы даже не можете набраться смелости, чтобы подписаться под собственным мнением.

Крауч расплылся в нахальной пьяной улыбке.

— Не знаю, о чем речь. Есть и другие, кто разделяет мое мнение, что туризм — это эпидемия пошлости.

Саймон отодвинул стул и встал из-за стола.

— Где они проводят отпуск, эти другие? Или, испытывая превосходство, сидят дома?

Ненужный спор, думал Саймон, выходя из кафе, он мог бы его продолжить, только не с этим пьяным наглым журналистом. Он постоял, глядя в потемневшую синеву неба, и неожиданно признался самому себе, что разговор доставил ему удовольствие. Во всяком случае, какое-то разнообразие после бесконечных обменов любезностями, требуемых от профессионального хозяина. Кроме того, он заставил задуматься. Туризм превратил большую часть средиземноморского побережья в переполненный людьми и загрязненный отбросами ужас. Неужели он расползется по Провансу? Или какие-то уроки все-таки извлекли? В словах Крауча, пусть он сноб и любящий поучать других старый хрен, есть доля истины. Саймон улыбнулся. Ему грозит опасность стать благоразумным.

Бун Паркер взял за привычку почти ежедневно после полудня приезжать в отель, разрываясь между стремлением неотрывно наблюдать за работой мадам Понс на кухне и растущим желанием преодолеть языковой барьер, мешающий ухаживаниям за Франсуазой. Саймон с Эрнестом забавлялись, наблюдая, как те ходят вокруг да около, пытаясь отыскать мостик между техасским наречием английского и провансальским французского. Бун уже мог заказать пива на французском, а Франсуаза освоила необходимые «всего хорошего» и «как дела?». Как-то днем, когда они перешли в следующую ступень учебы, называя части тела, их занятия прервал телефонный звонок с авиньонского вокзала. Из Венеции прибыл дядя Уильям.

Саймон нашел его в станционном баре. Обмахиваясь потрепанной пожелтевшей соломенной шляпой, он потягивал пастис. На нем были вроде те же вельветовые брюки, в которых Саймон видел его в последний раз, только еще больше потрепанные и потертые, и мятый полотняный пиджак того блекло-кремового цвета, какой так любят пожилые англичане, осмелившиеся отправиться в теплые края. При виде пробиравшегося между горами багажа у столиков Саймона его красное потное лицо под клочьями поредевших седых волос просияло.

— Милый мальчик, как приятно становится на сердце, когда в чужих краях видишь знакомое лицо… а как загорел! Ты вправду хорошо выглядишь. Прованс, видно, тебе на пользу, а почему бы и нет? — Пригладив волосы, он надел шляпу, залпом допил пастис, передернулся и стал хлопать по карманам. — Маленькая формальность, и можно ехать. — Достав из кармана горсть мелких монет, растерянно поглядел на них, будто ожидал увидеть пачку банкнот. — Ох. Как думаешь, лиры принимают?

Саймон расплатился по счету, поднял указанные дядей два потрескавшихся кожаных чемодана, и они направились к стоянке машин. Старик так резко остановился, что идущий следом Саймон чуть не налетел на него.

— Смотри! — воскликнул дядюшка Уильям, указывая морщинистой рукой на крепостные валы, веками защищавшие центральную часть Авиньона. — Стойкие стражи папского города! Дуновение истории, потрясающий свет! Восхитительно! Я уже чувствую шевеление музы.

— Давай уступим дорогу автобусу.

В машине дядюшка Саймон набросился на сигары Саймона и, удовлетворенно вздохнув полной грудью, закурил. В Венеции было неважно, поведал он. Толпы людей и дикие цены, всюду эти противные голуби, недоразумение со счетом в пансионате — нет, он не жалеет, что уехал. Зато какая радость получить заботу и приют в Провансе, где художник расцветает, как цветок под солнцем.