— Ты переговорил с Джозефом?

— Он отправился на пробежку.

— Ну и что он сказал?

— Слушай, никто не сядет за руль их грузовиков. Никто не станет готовить. Им крышка.

— Он что, так и сказал?

Уилсон заерзал на сиденье.

— Ну, не совсем такими же словами.

— Что именно тебе сказал Джозеф?

Лицо Уилсона пошло красными пятнами.

— Почему тебя волнует только то, что говорит Джозеф? А меня что, никто слушать не собирается?

Сид промолчал. А что он мог ответить? Мол, нет, хотя ты и мой сын, но полный идиот? Лучше в таких случаях вообще ничего не говорить. Сид вытащил сотовый телефон из кармана тренировочных брюк и сам набрал номер племянника.

Фрэнсис учуял ее запах еще с другого конца коридора. Чем она там надушилась, пачулями? У него появилось нестерпимое желание закурить ароматную сигарету только для того, чтобы заглушить эту вонь. Он смотрел, как Юки, лучезарно улыбаясь, решительно идет по коридору; на шее болтается какой-то смехотворный камень, при каждом шаге ударяющийся об ее плоскую грудь. Фрэнсис даже не поленился посмотреть, наделали она опять свои сандалии «Биркеншток». Конечно же, надела.

— Доброе утро!

Фрэнсис скривился. Только умственно отсталые ведут себя так жизнерадостно.

— Пойдемте.

— Хорошо спалось?

Фрэнсис промолчал.

— Вам нравится ваш номер?

— Сойдет.

— А я спала великолепно. Должно быть, благодаря свежему воздуху, всем этим ионам, поднимающимся от океана. А вы уже видели океан? Разве такое можно вообразить? Вид просто фантастический. Разве нет?

Утро предстояло, по всей видимости, долгое.

Они вошли в гостиничный ресторан под открытым небом, откуда хорошо просматривались океан и зеленая лужайка, и расположились в закрытой от солнца кабинке. Глаза Фрэнсиса с трудом перенесли блеск утреннего солнца, так как мозг его по-прежнему пытался увернуться от мощного нельсона, проводимого похмельем в масштабах Всемирной федерации борьбы, поэтому он надел солнечные очки. Так-то лучше. Ему пришло в голову, что можно было бы заказать к завтраку «Кровавую Мэри», чтобы улучшить самочувствие, но потом он передумал. Опохмелиться — значит признать, что у тебя проблемы с алкоголем.

Источающая зловоние спутница небрежно отложила меню и взглянула на него.

— Я уже поела. У меня в номере было немного фруктов. — Фрэнсис уставился в меню. — После медитации я люблю побаловать себя свежими фруктами.

— Как мило.

— Знаете, это полезно для здоровья. Наполняет тело ощущением свежести.

Фрэнсис задумался, не уволить ли ее к чертовой матери, просто отослать домой с выходным пособием и парой-тройкой ананасов. Взять это ее просветленное, занудное, наполненное солнечной свежестью ощущение и отправить куда подальше, предварительно хорошенько упаковав.

— Ну разве здесь не чудесно?

Он поднял на Юки глаза и заставил уголки рта растянуться в натянутое подобие улыбки, больше похожей на болезненную гримасу.

— Просто великолепно.

Хотя столь любезное обхождение потребовало от него почти сверхчеловеческого усилия, Фрэнсис все же почувствовал некоторое удовлетворение от того, что пошел на такие жертвы. У Юки заметно поднялось настроение. Она вся засветилась, напоминая сверкающий дискотечный шар.

— Плоды папайи — такая вкуснотища, пальчики оближешь. Попробуйте.

— Что ж, так и сделаю.

Ханна скрутила свои длинные черные волосы обратно в конский хвост и закрепила резинкой, чтобы он не распался. Она повернулась, явив взгляду учеников золотисто-коричневую от загара шею, посмотрела на доску и написала мелом слово «КАМАПУА’А». В классе тотчас же послышалось хихиканье ее учеников. Школьники так реагировали каждый год, когда они приступали к изучению этого раздела Кумулипо, гавайского мифа о создании мира. Некоторые сказания в гавайской мифологии и впрямь были смешными, но именно миф о Камапуа’а, боге-кабане, вызывал острый интерес у детей. Ханна понимала почему. Бог-кабан представлял собой образчик истинного повесы. Озорной любитель удовольствий, распущенный и похотливый, согласно легенде наделенный «рылом непомерных размеров», он, как и Каналоа, зловонный бог-осьминог, целиком захватывал их воображение.

Ханна недалеко ушла по возрасту от своих учеников и хорошо помнила то изнурительное время, когда сама пыталась запомнить родословную многочисленных гавайских богов. Кто кого родил, и когда, и образ какого животного, растения или полезного ископаемого они впоследствии приняли. Ей тогда все казалось довольно запутанным и сложным.

Так что ее порадовало, что дети сейчас смеются — значит, им нравится урок.

Ханна изучала гавайскую историю и язык в университете, выбор этих предметов помогал ей чувствовать себя особенной, гордиться своими корнями. Именно тогда она решила, что отныне ее жизнь будет посвящена сохранению столь самобытной культуры. Поэтому она теперь и преподавала гавайский язык. Отец Ханны, бывший военно-морской летчик, ныне летавший на торговых самолетах авиакомпании «Алоха», всегда предлагал замолвить за нее словечко перед своим руководством, чтобы она могла получать раза в два больше, работая стюардессой. Но дочь считала, что ее работа важна, и эта уверенность давала ей гораздо большее ощущение удовлетворения, чем от высокой зарплаты. Все предметы в школе «Кекула кайапуни’о» преподавались на гавайском языке. Здесь действовала экспериментальная программа языкового погружения; таких в штате было немного, и Ханна вместе с другими преданными своему делу учителями прилагала все силы, чтобы эксперимент удался.