Фрэнсис неожиданно понял, что единственная причина существования любовных отношений заключается в том, что человек испытывает неодолимую потребность иметь рядом с собой кого-то, кто придет на помощь в трудное время, кого можно взять за руку или кому можно поплакать в жилетку. Фрэнсису вспомнились его чувства, когда он смотрел по телевизору подробности нападения на Всемирный торговый центр одиннадцатого сентября. Его тронула до слез судьба тех людей, у которых не было любимых, чтобы даже позвонить им. Он представил, как человек стоит там, понимая, что конец близок, окружающие шепчут в сотовые телефоны слова любви и прощаются с семьями, а у него, у этого человека, нет никого, кому можно было бы позвонить. Полное дерьмо. Вот и ему тоже некому было бы позвонить.

Медсестра открыла дверь и заулыбалась. Фрэнсис не знал, что и подумать: то ли она жалела его и сочувствовала ему, то ли смущалась, то ли злорадно радовалась. Он решил, что всего понемногу, а в это время команда экспертов заполонила палату, и с него сорвали одеяло.

Именно тогда, когда вы думаете, что худшее уже позади, они придумывают что-нибудь новенькое. На этот раз они пришли снимать с него мерку, всей толпой. Таращились на Фрэнсиса как полный автобус любопытных туристов, делали записи и кивали, пока лечащий врач тараторил на своем непонятном профессиональном языке, сообщая историю его болезни и всякую другую медицинскую тарабарщину, нормальному человеку совершенно непонятную. Закончив свою краткую речь и демонстрацию, он провел импровизированное вопросно-ответное заседание, после чего дал благословение каждому из присутствующих внести свою лепту в растерзание растерявшейся жертвы.

Эти будущие столпы медицинской науки притащили с собой какие-то странные штангенциркули и другие, не менее устрашающие орудия пытки, а некоторые студенточки хихикали и плотоядно пялились на его орган, напоминая ненароком забредших в нудистский лагерь девочек-скаутов.

Врачи измерили расстояние от головки до основания, окружность, диаметр, плотность и вес. Они действовали слаженно, сменяя друг друга: натягивали резиновые перчатки и уверенно хватали его член, словно и впрямь знали, что делают. Фрэнсис чувствовал холодное прикосновение инструментов, когда они снимали мерку и громко называли числа. Он порадовался, что их разговор сводился к одному лишь перечислению показателей. Сантиметры, миллиметры, граммы. С тем же успехом они могли говорить на китайском языке. И вдруг один из этих прыщеватых мелких ботаников в белом врачебном халате с идиотским стетоскопом, болтающимся на жирафьей шее, пропищал: «Да здесь не будет и пятнадцати сантиметров».

Фрэнсис был готов провалиться от стыда. Ему захотелось завопить, заплакать, как-то оправдаться. Да здесь не будет и пятнадцати сантиметров? Ты бы не так запел, если бы я запихнул его в твою пасть.

Но тут принесли еду. Они подкатили тележку к койке и поставили на нее контейнер с едой, закрытый прозрачной пластмассовой крышкой. Так как ему пришлось зашивать губу в шести местах, врач прописал «жидкую» диету. Фрэнсис снял крышку и заглянул внутрь. Он понял, почему юмористы всегда потешались над больничной кормежкой. Она была до противного дешевой. При взгляде на нее аппетит бесследно улетучивался: тарелка прозрачного бульона и пластмассовый стаканчик застывшего десерта, по цвету напоминающего верблюжьи зубы. Фрэнсис откинулся на подушку и закрыл глаза…

Проснулся он с таким ощущением, будто его сначала переехали грузовиком, а потом зажарили. Там, где наложили швы, все зудело от боли, ребра ныли, голова раскалывалась, а член по-прежнему гордо вздымался.

— Так-так-так. Спящая красавица пошевелилась.

Фрэнсис несколько раз растерянно моргнул. Голос он узнал. И решил, что скорее всего он просто еще не проснулся.

— Я трясся в самолете столько времени. Хотя бы сказал мне алоха.

— Алоха, Чад.

Перед ним стоял не кто иной, как Чад, во всем своем величии и славе. Подтянутый и хорошо одетый, идеальная прическа, волосок к волоску, зубы отбелены до блеска, ровный желто-коричневый загар придавал коже здоровое сияние. Он снял свои стильные очки, за которые когда-то выложил девятьсот долларов, и наклонился к Фрэнсису.

— Могу я посмотреть?

— О чем ты говоришь?

— Ты и сам знаешь.

— Я ранен. Лежу здесь со швами во рту и сломанными ребрами, и все, что тебе надо, так это взглянуть на мой член?

— Врач рассказал мне о твоем состоянии.

— У меня эрекция. Причем такое случалось и прежде.

— Ну давай же. Пожалуйста. Может, я как-нибудь сумею облегчить твои страдания.

— Отлично. Только закрой дверь.

Чад водрузил на место очки, прикрыл дверь и приподнял край простыни с таким же выражением лица, с каким возбужденный ребенок разворачивает игрушки на Рождество. И вдруг он замер.

— О боже! — Чад онемел от изумления, вскинул левую руку и зажал рот. — Дорогуша, что ты с собой сотворил?

— Это все эти идиоты-врачи, они каждые полчаса тискают его.

— Как долго это продолжается?

— Два дня. По-моему. Я не считаю, знаешь ли. — «Не то что ты», — подумал Фрэнсис. — А что такое? Что случилось?

— Твой член посинел.

Фрэнсис приподнял простыню и посмотрел на себя. Его орган никуда не делся, был на месте, все пятнадцать сантиметров, густого синего цвета.

Джозеф сидел поддеревом и смотрел на набегающие волны. Вода была прозрачной и зеленой, как старая бутылка из-под кока-колы, и он даже разглядел полоски бурых водорослей и несколько маленьких медуз, покачивающихся внизу. На дальнем краю пляжа парочка гигантских морских черепах грелась в солнечных лучах на песке. Джозеф подумал, что ему следовало бы все хорошенько обдумать, но на самом деле он не имел ни малейшего представления, о чем конкретно ему надо думать. Он даже не знал, как ему реагировать на события последних суток. Не приходило в голову ничего, кроме предположения, что все его близкие просто сошли с ума.