Ни королей, ни иезуитов у Мазепы конца Двадцатого века не было. Ничего, окромя бредовых измышлений больной психики и вполне реальной ядерной боеголовки, у которой и дневал, и ночевал Тарас Мазепа, заурядный обер-прапор из Хмельницкой дивизии, призванный, между тем, сыграть незаурядную роль в истории.

— Правительству и президенту Украины предъявить России ультиматум! — снова потребовали ультра-незалежники из подполья. — Пусть возвращает ридной ненькеКраснодарский край, где живут истинные украинцы, так называемые кубанские казаки, а заодно и Ростовскую область, ибо Азовское море испокон веков было морем украинским! Иначе — взорвем атомную бомбу…

Идея эта пришлась Мазепе по душе. Измаявшись от того, что не выполнил он собственных обещаний, данных им Карлу Двенадцатому — не поднял Малороссию против Петра, гетьман стал размышлять о двойной измене. И потому прислал к русскому царю полковника Апостола с предложением выдать Петру шведского короля и всех его главнейших генералов.

Но полковник Апостол показал Романову документы, из которых стало известно, что Мазепа замышлял и третью измену: намеревался отдать под руку Станислава Лещинского, польского короля, малороссийские земли.

А Петр возьми да и обнародуй мазепины тайные цидулкик предводителю шляхты, тут запорожцы и смекнули, чего стоит их бывший гетьман, партократ батуринского розлива.

— Он думой думу развивая, верней готовит свой удар, — проговорил Мазепа, проглотив разжеванный кусок сала, — в нем не слабеет воля злая, неутомим преступный жар…

Остановившись, Мазепа хотел произнести еще и знаменитые пушкинские слова о том, как луна спокойно с высоты над Белой Церковью сияет, но слов этих вымолвить ему не удалось.

Голова гетьмана-прапорщика возникла в перекрестие оптического прицела.

Тот, кто бережно наложил сейчас палец на спусковой крючок снайперской винтовки, не знал, что видит в оптике шального от расщепления психики субъекта, весьма похожего по анамнезу— истории развития болезни — на тех политических шизофреников, объявивших себя премьерами и президентами, которые устремились растаскивать по хуторским сусекам и собственным карманам огромное наследство Великого Союза.

Но тому, кто готовился нажать спусковой крючок, хорошо было известно, что перед ним один из тех, кто принимает участие в смертельном шантаже века. И товарищи помощника адмирала Нахимова, каперанга Стаса Гагарина, недавно еще дравшегося на самых дальних наших островах, его верные друзья из таинственного ВЗОРа, взяли сейчас в прицелы охранников украденной атомной бомбы и ждут, когда Стас Гагарин выстрелит первым.

Александр Македонский с группой захвата терпеливо караулил этот выстрел, чтобы первым рвануться в тайное хранилище и обезвредить ядерных шантажистов.

Когда молодой штурман прибыл на Украину, разведка посланцев Зодчих Мира установила уже, где укрывают боеголовку. Остальное было делом специальной техники и испытанных средств, которыми вооружили его группу надежных парней из Высшей Защиты оскорбленной России.

Пришелец из якобы застойногошестьдесят восьмого года потянул было за крючок, но гетьман-шизофреник метнулся от стола с недоеденным салом и скрылся на мгновение, продолжая декламировать пушкинскую «Полтаву».

Стас Гагарин вздохнул и расслабился.

«Ладно, — спокойно сказал он себе, — подождем малость, Одинокий Моряк… Недолго дергалась старушка… Ага!»

Движение недоевшего сало Мазепы продлило его подлую жизнь ровно на тридцать секунд.

Вместе с Отцом народов мы отвели Лёву домой, чтоб сдать на поруки Елене, товарищ Сталин подождал меня у девятого дома на улице Солнечной, затем предложил прогуляться мне с ним в Одинцово, где в гарнизонном Доме офицеров Агасфер оборудовал запасную для нас резиденцию в шахматном клубе.

Это была просторная, метров на сорок квадратных, комната-зала, уставленная столиками с клетчатой крышкой на каждом, и только два сиротливых стула ютились в помещении. Остальные, как и шахматные фигуры с часами, либо спрятали, чтоб не растащили, либо успели уже местные культуртрегеры разворовать.

Пустынно здесь было и неуютно.

Но Вечный Жид тянул сюда суперсвязь, галактический телефон и видео-контакт с Зодчими Мира, наверное, и о комфорте полагал озаботиться позднее.

Время тянулось занудливо и тягомотно. Я старался не показать собственного нетерпения перед вождем, не хотелось терять лица перед Иосифом Виссарионовичем, вид у которого был невозмутимым, что соответствовало привычному облику Отца народов.

Меня вдруг осенила мысль-открытие: я давно уже не вижу в руках товарища Сталина курительной трубки.

— Извините, Иосиф Виссарионович, но кажется вы перестали баловаться табачком, — нерешительно спросил я, боясь показаться не вполне тактичным, но успокаивая себя тем, что любознательность моя от желания как можно полнее представить русским людям Вождя всех времен и народов.

— Бросил, понимаешь, — закашлялся товарищ Сталин. — Заметили, значит, дорогой сочинитель? Я ведь и за несколько месяцев до моего убийства в Кунцеве с куревом, понимаешь, завязал…И весьма гордился этим, как гордитесь — и вполне справедливо! — тем, что второго мая 1985 года отказали Жидкому Дьяволу во власти над собой. Одним усилием воли, понимаешь!