29… Лс7 30. Kd5 С:5 31. ed Kf8 32. Cg7 Kh7

33. Л:d6 e4 34. Се3 Лсе7 35. Cd4 f6 36. C:f6

— Сдаюсь, Иосиф Виссарионович, — сокрушенно проговорил я. — Ваша взяла, вы победили…

— Хотите взять реванш? — прищурился товарищ Сталин. — Скоротать, понимаешь, время…

— Воздержусь, с вашего разрешения. Проиграть вам партию — даже лестно.

«Все равно я умею то, что не умеет даже товарищ Сталин, — упрямо и опасно подумал я, не заботясь о том, что мысли мои услышит вождь. — И в конце концов, играл я не за себя, а за получившего собственный смертный мат Николая Ивановича Ежова…»

— Все мы, рано или поздно, получаем последний мат, — неожиданно насупившись, произнес элегическим тоном Сталин.

Дверь отворилась, и в комнату-залу бойко и несколько суетливо вошел, скорее вбежал Александр Васильевич Суворов.

— Играете в шахматы, милостивые государи?! — вопросил он, восклицая фальцетом. — А ведь операция «Мазепа» успешно завершилась… Ваш молодой тезка, сударь литератор, как нельзя лучше справился с задачей и лично покарал изменника и предателя, нарушившего присягу.

— Вот и этот получил предназначенный ему мат, — ни к кому не обращаясь, философски резюмировал товарищ Сталин.

Воскресным вечером 3 октября 1993 года я писал роман «Страшный Суд», под пером у меня складывался образ прапорщика Мазепы, вообразившего себя гетьманом Украины и укравшего уже ядерную боеголовку.

Вера была у Юсовых на Солнечной, и в одиночестве я лихо размахался пером, буквы легко сливались в слова, а слова добротно укладывались в строчки.

Звонок телефона прервал мою работу в восемнадцать пятьдесят…

— Включите телевизор, Станислав Семенович, — сказал мне Коля Юсов.

И я оставил Мазепу возле атомной бомбы, прошел из холла в гостиную, где стоит электронный ящик,щелкнул дистанционером и погрузился в мир чудовищной провокации, случившейся не в параллельном, сочиняемом Папой Стивом мире, а в том реальном, в котором живу сейчас со всеми бебехами, потрохами и какашками, увы…

Хочу признаться: неладное почуял сразу. Если стреляли в людей из гостиницы «Мир», к ней Верховный Совет ни сном, как говорится, ни духом отношения не имеет, и где, мне сказали об этом раньше, засели две сотни бейтаровцев, вооруженных боевиков из Лиги защиты евреев значит, рискнули закулисные режиссеры пойти на кровавую развязку.

И восторженная толпа, возбужденная кажущейся победой, и бессмысленная бойня у Останкинской башни, и никому не нужный — кроме провокаторов конечно! — штурм резиденции моржовогомэра, и совсем уже анекдотичный обстрел гусевского «сексомольца» — все это походило на плохо, бездарно разыгранный фарс, который пролитая кровь превратила в драму.

А потом пришли кантемировские танки, а в них вовсе не те добродушные ребятки из августа девяносто первого, которые братались с хлынувшими защищать демократиюмосквичами.

Эти были другими.

Не дрогнувшими руками навели они пушки на Дом Советов и прямой наводкой расстреляли Советскую власть.

И, конечно, мировая общественность объявила стрельбу в Москве, подавление инакомыслия пятнистыми, будто у морской пехоты Американских Штатов в Сомали, танками вершиной демократиив России.

Невероятно, но факт!

Не знаю, что и как написать об этом сейчас, вечером 7 октября, дорогой читатель…

Закрыто всё. Список газет, которым заткнули президентским указом рот, длинен и бескомпромиссен. Туда и крохотный «Пульс Тушина» вошел, и невзоровские «Секунды» перекрыли.

Полная информационная блокада!

…Днем объявилась Надежда.

Я названивал ей в «Совроссию» все эти дни, но телефон молчал, а в нынешнем ее жилище связи нету.

— Нашлась-таки! — радостно воскликнул Папа Стив.

— Да, — сказала Надежда, — соратники листовку выпустили обо мне — «В редакцию не вернулась…» А я на зло демократамосталась жива, хотя бой шел на том этаже, где находилась…

Она оказалась последней женщиной, покинувшей Дом Советов.

— Хочу описать увиденное мною, — продолжала говорить Надежда. — Но газету нашу пока прикрыли… Нельзя ли с вашей помощью как-то заметки мои издать?

Одинокий Моряк тут же прикинул несколько вариантов.

— Пиши, Надежда, — сказал он. — Конечно, помогу. Давай увидимся и выберем оптимальный путь решения проблемы.

На том и порешили.

Сейчас около двадцати часов вечера. Седьмое октября 1993 года, четверг. Позднее я позвоню редактору «Русского пульса» и расскажу ему о предложении Гарифуллиной Надежды.