Остановились у сестры генерала — Марии. У них с мужем Федором есть дети — пятнадцатилетний Ярослав и девятнадцатилетняя Вика, студентка из Дрогобыча, учит там немецкий и английский языки.

Впечатлений — уйма! Карпатские горы — прелесть… Обидно только, что эта красота плохо служит людям. Туристов нет, инфраструктура для этого абсолютно не развита, да и жизнь ныне мало приспособлена для путешествий.

Описывать то, что видел, пока не буду, хочу поработать над «Страшным Судом». За мною разговор в Яремче со Сталиным, Гитлером и Бжезинским. Наверно, карпатские впечатления каким-то боком войдут в роман.

Эти слова Тараса Шевченко написаны на стенде в центре Трускавца. Постоянно читаю их во Львове и в нынешней поездке встречным и поперечным — никто не знает, кому они принадлежат.

Вот вам и хрен с редькой, Панове украинские националисты! Тарас Григорьевич, оказывается, к чему призывал… А вы молитесь ему, как апостолу щирой незалежности и русофобии!

Неправда ваша!

Прочитал письмо Кириллова, которое передал мне Иван Мотринец. Оказывается, Юрий Владимирович звонил Диме Королеву, вернее, Дима звонил Кириллову и объяснил, что с ним за два дня до публикации в «Комсомолке» ее материала «Писатель с приветом от Сталина» разговаривала Ольга Кучкина и спросила: «Гагарин не обидится, если я его покритикую? Иначе материал не пройдет…»

Действительно, стиль и тон публикации типичен для нынешней газеты, которая про все и про всех пишет нынче с подковыркой.

Кириллов пишет также, что сие вызвано еще и желанием притушить пафос интервью со мной в «Советской России» 8 мая. Но два миллиона читателей СНГ правильно прочтут материал и сделают нашивыводы. Молодец, Кириллов!

Проснется Вера — покажу письмо ей. Она, как всегда, расстроилась из-за опусаКучкиной.

Уже шестой час, все спят, я один бодрствую, но «Страшный Суд» не двигается, увы…

Сижу на закрытой веранде, в открытую дверь заглядывает Карпатская гора, заросшая густым лесом.

07-25. Еще пять страниц «Страшного Суда»… Молодец, Станислав Гагарин! Завтрак ты, стало быть, заработал.

Утром, в половине шестого, когда с Иваном поднимались в горы, я увидел волка, утром они спускаются пониже, к жилью.

Потом обнаружили черно-оранжевого тритона, нарвали чабреца.

14 июня, понедельник, Трускавец.

18-10. Вчера вернулись с Карпат в восьмом часу вечера. От Петра Зворецкого записка: «К зубному врачу поедем завтра в 11–00». Молодец, Петро Степанович!

Впечатления от Карпат настолько потрясающи, что попросту нет слов. Когда меня подняли по кресельной канатной дороге на гору, с которой начинается скоростной лыжный спуск, я сказал поднявшемуся следом Ивану Мотринцу: «Увидеть — и умереть!»

Замечательный обед в горном домике в Славском.

Словом, много чего хорошего, запишу, так сказать, в процессе, сейчас хочется написать хоть пару фраз для «Страшного Суда». Кстати, вчера утром я поднялся в четыре двадцать — ночевал у сестры Ивана — и написал аж целых шесть страниц.

Потом поднялся с Иваном в гору над селом, где я увидел волка, а потом черно-оранжевого тритона. Впрочем, сие я уже отметил во вчерашней записи.

Вера приболела. Как всегда — горло. Водил ее к источнику, попила Нафтусю, прополоскались, пошли на процедуры.

В 08–21 пришел Петро Зворецкий.

15-00. Пишу главу о захвате танкера «Блэк голд», вышедшего из Одессы с ворованными нефтепродуктами.

— Русский народ, — сказал Сталин, — народ коллектива… Народ великий по численности, территории, народ, с которым только и можно делать историю.

— Замечательные слова, Иосиф, — вздохнул Адольф Алоисович. — Подписываюсь под ними обеими руками!

В Трускавце наступили прохладные дни. До обеда ремонтировал зубы. Обустраивал их местный маэстро-стоматолог Евгений Николаевич Шайдюк. Организовал сие вездесущий и проворный Петро Зворецкий, дай ему Бог здоровья.

Доктор Василий Степанович Цан с утра пользует Веру, и ей стало получше.

На моем столе — фотография Збигнева Бжезинского и жены его Эмилии. Смотрю на них и вдохновляюсь на дальнейшее строительство романа «Страшный Суд». Надо хорошо продвинуться вперед, нечего терять время! За работу, Папа Стив!