Это апофеоз малявинского таланта. Этот огромный холст горит так ярко, что не только соседние картины меркнут, но даже живые люди, стоящие рядом с полотном, кажутся серыми, бледными копиями.

Репин, как всегда, восторженно и категорично заявил:

«…У нас в России гениальным представителем нового вида искусства я считаю Малявина. А самой яркой картиной революционного движения в России — его «Вихрь».

Михаил Васильевич Нестеров, особенно остро чувствовавший тему Руси, писал члену совета, ведавшего тогда Третьяковской галереей, И. С. Остроухову:

«Не упускайте Малявина, не останавливайтесь на полумерах, нет их хуже!

Искренне желаю Вам обновить галерею Малявиным, столь же искренне желаю, чтобы галерея вместила в себя все, что и впредь появится свежего, талантливого, будь то произведение с громким именем автора или вовсе без такового».

Вихрь. Фрагмент.

Русская печать остро реагировала на «Вихрь». Вот отклик из газеты «Новости дня»:

«… Огромное малявинское полотно буквально ослепляет… Чем-то стихийным веет от этих могучих баб-богатырш, несущихся в вихре стремительной пляски. Словно сказочные героини старорусских былин, из хаоса восставшие дочери Микулы Селяниновича проносятся перед зрителем…»

Малявин много обещал. Казалось, что богатырский склад его таланта создаст новый, невиданный мир образов. Что его «Вихрь», его девки и бабы — только великанская заявка, почин.

…Поразительна судьба Малявина. За считанные годы никому дотоле не известный мастер покоряет Петербург, Париж, Европу.

Казалось, нет преград художнику…

Живописец внешне верен себе, своей теме, он уезжает в Рязань, в глубинку и скрывается от суеты, от завистливых глаз. Несколько лет он отсутствует на выставках и пишет, рисует, компонует. Его посетил друг Грабарь и записал встречу:

«В августе я уехал к Малявину… Когда я приехал, то застал его в мастерской вместе с четырьмя или пятью бабами, разодетыми в цветные сарафаны. Бабы ходили по мастерской, а Малявин быстро зарисовывал их движения в огромный альбом. Он рисовал большими обрубками прессованного мягкого грифеля».

Художник, казалось, нашел свою тему, свою песнь. И друзья, зрители ждали от Малявина новых слов, новой красоты.

Но в ядреной, кондовой натуре Малявина незримо, неслышно для него появился некто другой. Чужой.

Писатель Бабенчиков, позируя художнику, мне кажется, заметил этого второго Малявина — «маэстро»:

«Малявин ступал твердо, говорил густым голосом, писал размашисто, с лету, сразу схватывая основные характерные черты. Рисуя, заставлял меня все время ходить по комнате, то приближаясь, то отдаляясь от него. И сам в это время изучал натуру, сначала набрасывая весь контур в общих чертах, а затем дополняя рисунок мелкими деталями.

Когда я подходил к нему на близкое расстояние, он рисовал мою голову, а когда отходил, он набрасывал все остальное.

Баба в желтом.

Может быть, поэтому голова вышла несколько большей по размерам, чем это следовало, но сам рисунок, особенно руки, выполнен артистически…

Когда Малявин рисовал, я явственно слышал каждое прикосновение его карандаша к бумаге, любуясь быстротой и смелостью скупых и метких малявинских движений.

Это была поистине работа мастера высокого класса, правда, несколько избалованного чрезмерными похвалами и поэтому слишком уж уверенного в себе…»

Наконец Малявин решил выступить на выставке.

Три года работы позади. Он показывает заждавшимся зрителям «Автопортрет с семьей».

Колоссальное полотно изображает семью художника в шикарном интерьере, в новомодных туалетах, словом… картина терпит невиданное фиаско.

Нестеров с чувством боли пишет об этом провале Малявина:

«Но портрет оказался шваховый, хотя местами и малявинист, но «вульгарен» и безвкусен, и был тотчас же по осуждении предан равнодушию капризных москвичей. Словом, бедняга Малявин обречен волею судьбы на писание «баб», и в «благородное общество» ему дорога заказана».

Самое печальное, что сам автор не понял провала.

В нем слишком сильно развился второй Малявин — «маэстро», и, видно, он-то и водил рукой художника.

«Маэстро» поборол художника.

«И вот дни и годы уже туманятся и сливаются в памяти — многие дни и годы моих дальнейших скитаний, постепенно ставших для меня обычным существованием, определившимся неопределенностью его, узаконенной бездомностью, длящейся даже и доныне, когда надлежало бы мне иметь хоть какое-нибудь свое собственное и постоянное пристанище на смену чужих стен, — теперь уже почти два десятилетия, французских, — мертвым языком говорящих о чьих-то неизвестных, инобытных жизнях, прожитых в них».